Выясняется, впрочем, что драка была полтора месяца назад — вспомнилась просто.
Мы располагаемся за столиком в уголке летнего кафе, я заказываю обещанные сто граммов армянского коньяка и ввожу в курс дела. А сам не спускаю с него глаз: вдруг проколется…
Такое впечатление, что Петя растерян. Начисто забыв о своих межнациональных распрях, с озадаченным видом изучает он фотографии и переписку с шантажистами.
— Слушай, куда мир катится?! — возмущенно вопрошает он. — Вот, скажем, отправил я тебе лет десять назад срочную телеграмму… из Мордовии… в два часа ночи… с доставкой…
Было дело. Наизусть я тогда эту телеграмму затвердил. «ЗАПЧАСТИ ВЫСЫЛАЮ КУРИТЬ БРОСИЛ СТЕПАН».
— Жестко, — кается Петя. — Согласен, жестко. Но чтобы так… — Он снова всматривается в компромат — и лицо его стареет.
— Тоже считаешь, прикол?
— А кто еще?
— В смысле?
— Кто еще так считает?
— Леха.
Петя задумчиво доцеживает коньяк.
— Нет, — сокрушенно изрекает он. — Не понимаю я нынешнего юмора… Грань утрачена! Ну вот какая, скажи, разница: всерьез тебе жизнь сломают или по приколу?
— Сам-то как полагаешь?
Петя рассеянно заглядывает в опустевший фужер. Заказываю еще.
— Одно из двух, — говорит он. — Срок истекает. И либо ты получаешь смайлик с каким-нибудь «хи-хи», либо…
Замолчал. Задумался.
— Ну?! Что «либо»?!
— Либо фотографии пересылаются тестю.
— Зачем?!
— А так… Чтоб смешнее было…
Его перебивает телефон.
— Это тебе, — сообщает Петя.
«У вас остается двадцать один час».
Приносят коньяк.
— А сам бы ты как на моем месте поступил?
Петя вздергивает брови, его удлиненное породистое лицо принимает мечтательное выражение.
— Терять нечего? — живо спрашивает он.
— Боюсь, что да…
— Ну так чем сидеть и часы считать… Закатился бы в ресторан… с лучшим другом… попьянствовали бы… А вечером — к Томке… на всю ночь…
И летнее кафе словно бы взрывается перед глазами.
— Томка… — сипло выговариваю я, прозревая. — Это Томка…
— Ка-кой ужас! — вскрикивает она, и видно, что не притворяется. — Они нарочно с этой точки снимали! Бож-же… На боках — складки… А рожа-то, рожа!..
Вот ведь беда какая — складки на боках! Да и о чем еще беспокоиться, если ты третий год как в разводе? Тебе сколько лет, дура? Конечно, складки — когда принимаешь коленно-локтевую позицию!
Однако, получается, и Томка тоже не имеет отношения к шантажу… Мог бы, кстати, и раньше сообразить. Даже если вдруг снова захотела замуж… На кой я ей сдался — без денег, без работы, без «мазды»?
Томка мечется по комнате — чистая фурия: встрепанные черные волосы, тушь поплыла, помада — тоже. Ищет, о которую стену разбить мой телефон. Тот издает жалобный предсмертный вскрик. Видя такое дело, отбираю, прячу. На экран не гляжу. Сам знаю, сколько еще часов у меня остается. Двадцать ровно.
— Как на них выйти? — неистово исторгает она. — Поубиваю уродов!..
Да я бы, знаете, и сам не отказался…
А Петенька-то, пожалуй, прав. Терять нечего.
— Томка… — обессиленно зову я, доставая из барсетки черно-золотую коробку «хеннесси».
Но Томке не до того. Расследование набирает обороты.
— Олька? — кричит она в трубку (в свою уже, естественно). — Твоя работа, кошелка? Фотографиня хренова! Я спрашиваю: твоя работа?..
О господи… Этак все отпущенное шантажистами время уйдет в никуда!.. Сколько его, кстати, осталось? Только что ведь помнил!
Достаю свой гаджет, активирую…
И цепенею.
Последнее сообщение выглядит так:
«Спасибо. Фотографии уничтожены. Мы в расчете».
Кидаюсь к телевизору, включаю.
Из Сирии опять выводят войска.
Пребываю в остолбухе, пока не обращаю наконец внимание, что телефон в моей руке давно уже голосит.
— Да?..
— Ну ты даешь!.. — слышится ворчливо-насмешливый голос Лехи Мыльного. — Так я и знал, что Сирия — твоих рук дело…
— Леха… — ошалело бормочу я. — Что это было, Леха?
— Это ты меня спрашиваешь? Это я у тебя спросить должен!
Еду медленно, на автопилоте, даже не пытаясь прийти в себя. В голову, естественно, лезет всякая дурь.
Самое простое — предположить, что это именно прикол, а никакой не шантаж. Приказ о выводе войск отдан был наверняка не сегодня, следовательно они все знали заранее…
Минутку! А кто они вообще? Знакомые вроде вне подозрений — откуда им знать планы генштаба! А остальным до меня просто нет дела! Совпадение? Тоже как-то, знаете, маловероятно…
Ну не инопланетяне же!
Может, я экстрасенс какой, да не догадываюсь? А они как-то вот разнюхали, взяли на испуг. А от испуга способности прорезаются…
Какие способности? При чем тут вообще способности? Я ведь про Сирию ни разу даже и не вспомнил — не до того было!
Или подсознание сработало?..
Стоп! Не о том я думаю.
Отсутствовал невесть где три с лишним часа: ни в конторе не обозначился, ни дома… А! Наплету что-нибудь…
Бережно располагаю милую мою «маздочку» у подъезда. Уже в лифте спохватываюсь — быстренько уничтожаю компромат. Чтобы нигде ничего… Тут мне опять звонят. Кто? Петя? Нет, не Петя… Звонит Ирка. Тоже одноклассница.
— Тошенька!.. — Голос ее исполнен ужаса и благоговения. — Это правда, что ты бросил свою Анфису и ушел к Томке?
Немею на миг.
— Кто сказал?..
— Да все уже говорят!.. Слушай, я тобой горжусь! Пожертвовать во имя любви…
Двери лифта раздвигаются, и первое, что я вижу, — мои пожитки, выброшенные за порог.
Февраль 2018 Волгоград
Мысли под дождем
Думи мої, думи мої, горе мені з вами…
Моросило весь день до вечера. Во дворе, обжатом четырьмя ветхими шестиэтажками, шуршало и шелестело. Асфальты лежали влажные, без луж. Под бетонными козырьками подъездов разбухал полумрак. Недовольный погодой сутулый пенсионер остановился перед железной дверью, свернул зонт, полез в карман за ключами, как вдруг насторожился, вскинул глаза. Почудилось, будто мохнатые смутные тени, залегшие на стыке бетонной плиты со стеной, шевелятся и словно бы перешептываются.
Скорее всего, под козырьком колыхалась старая паутина. А почудившийся шепоток, надо полагать, был не чем иным, как отзвуком мóроси. Найдя рациональное объяснение, пенсионер успокоился, отомкнул дверь магнитиком и сгинул в подъезде.
Что делать, с годами зрение слабеет. Хотя это мы с вами так говорим: слабеет, мол… На самом деле не слабеет оно, а просто перерождается, и мы начинаем проникать взглядом в иные миры — можно сказать, присматриваемся к ним заранее, невольно отвлекаясь от привычной действительности, ну и, как результат, прозреваем подчас в клочках старой паутины нечто потустороннее.
— Не принял? — сочувственно шепнули вверху.
— Сам, что ли, не видишь? — еле слышно прозвучало в ответ.
Да и прозвучало ли вообще? Во всяком случае, долговязый студентик, проникший в подъезд вослед за пенсионером, никакого шепота не уловил. Впрочем, понятно: барабанные перепонки юные, тугие, настроенные на содрогания воздуха, а не эфира.
Разговор тем временем продолжался:
— За что выгнали-то?
— Меня?.. — Мохнатый комочек мрака шевельнулся, поежился. — Да так… Говорю ему: жил-жил, а зачем?..
— А-а… — понимающе протянул другой. — Знакомое дело. А зачем он, кстати, жил?
Судя по всему, речь шла о сутулом пенсионере.
— Да бог его знает… — с тоской молвил первый комочек. — Так… Сначала учителем в школе, потом в районо…
— Зря ты его здесь караулишь. Лучше уж дома…
— Дома! Дома он сериалы смотрит…
Вскоре перед металлической дверью подъезда обозначилась домохозяйка в одноразовом полупрозрачном дождевике, надетом, надо полагать, не впервые, поскольку белесый полиэтилен на обоих локтях был слегка надорван. Тоже, видать, что-то почуяла: откинула капюшон, явив испуганное птичье личико, взглянула на шевелящиеся вверху тени — перекрестилась.
Сделала она это зря. Вреда, правда, никому не причинила, однако и пользы тоже. Разумеется, мохнатые комочки не были материальны, но к нечистой силе никакого отношения, поверьте, не имели. Так что крестись, не крестись — толку не будет.
На стыке между стеной и бетонной плитой козырька ютились неприкаянные изгнанные из голов мысли. Некоторые из них, как видим, еще надеялись вернуться в родные извилины, иные норовили тихой сапой пролезть в чужие, и, надо сказать, зачастую им это удавалось.
— А тебя за что?
Тот, к кому обращались, темный неопрятный сгусток, расположившийся в глубокой выбоине, пошевелился, помедлил, а потом нехотя огласил такое, что остальные поджались от неловкости. Услышанное было чудовищно по сути и содержало всего два приличных слова.
Да, подобные мыслишки, пожалуй, следует изгонять незамедлительно, а то пустят корешки — воюй потом с ними.
Под бетонную плиту заглянул еще один изгой.
— Что-то тесновато у вас… — посетовал он.
— Так дождик же… — ответили ему. — Кому охота мокнуть!
— Да уж… — согласился пришелец, ища местечка. — И все-таки, братцы, в городе ненастье как-то легче переносится… А вот в деревне — беда… сопьешься, удавишься, роман в стихах напишешь…
— А ты и в деревне был?
— Да где я только не был!
Кажется, собеседник пожаловал интересный. Старожилы потеснились, подвинулись, и новичок кое-как угнездился впритирку к правой кромке козырька.
— Так ты, стало быть, своего на роман в стихах подбивал?
Тот задорно взъерошился.
— Почему подбивал? — фыркнул он. — Подбил!
— И как?
— Да никак! Рифмой не владеет… и вообще… Ни одной мысли своей — все пришлые…
— А ты, значит, не пришлый? Коренной?
— Да и я тоже пришлый…
— Откуда?
— Так тебе все и скажи…
— А о чем роман?
Новичок передернулся — вроде бы нервно вздохнул.