О том, что ждет тебя за стенами камеры, когда отбудешь срок, допытываться также бесполезно. Все равно никто ничего в точности сказать не сможет. Говорят, там, снаружи, хорошо. Блаженство и все такое. А коли так, то впору ликовать, гражданин осу´жденный, — ты-то думал, казнь, а оказывается, амнистия! Не для всех, разумеется, — только для тех, кто соблюдал режим и сотрудничал с администрацией…
— Прелесть, правда? — призвал к ответу умильный женский голос.
Зрачки мои подобрались, перед глазами вновь возник сотовый телефон, удерживаемый алыми ноготками. На экранчике дошевеливался новорожденный. Дошевелился. Замер. В центре застывшей картинки обозначился треугольничек, коснувшись которого можно снова ее оживить.
— Да, — сказал я. — Прелесть.
Она вспыхнула:
— Да что ж ты за человек такой!
— Какой?
— Тебя что, вообще ничего не радует?
— Радует…
— Радует?! В зеркало поди посмотрись!
Зеркал поблизости нет. Есть витрина. Тому, что я в ней вижу, радоваться и впрямь не стоит. Вот он, итог полувека: облезлый кумпол, морщинистая мордень. Этакая безжизненная планета, изрубленная ущельями и трещинами. Интересно, как насчет раскаленного ядра: теплится там что-нибудь внутри или выстыло уже до самой середки?
Что делать, против часовой стрелки не попрешь! Жизнь — как папироска перед расстрелом. Укорачивается и укорачивается. Хотелось бы знать, сколько еще до исполнения приговора… А, нет, не хотелось бы! Решительно бы не хотелось.
— Ты же не живешь! Ты все время думаешь!
На это, как всегда, трудно что-либо возразить.
— Знаешь, о чем ты сейчас думал? Когда на него глядел!
— О чем?
— Вот вырастет он, станет взрослым, состарится… Так?
— Н-ну… не совсем так, но…
— От тебя же негативом шибает, как перегаром!
Виновато развожу руки.
— Ты же дышишь на всех! Ты всех заражаешь своим… — У нее не хватает слов.
Так… Руки я уже развел. Что бы мне еще такого сделать?
— Слушай, — зловеще-вкрадчиво говорит она. — А ты повеситься ни разу не пробовал? Как этот твой… Как его? Димка?..
— Ни разу…
— Да неужели? Смотри на меня!
Смотрю. Тоже, знаете, не слишком-то отрадное зрелище.
— Все-таки как я вовремя с тобой развелась!
Вне себя поворачивается и уходит. Уходит, не зная, что срок исполнения приговора будет нам оглашен не далее как завтра. Да я и сам об этом еще не знаю.
Ничего не изменилось. Почти год живем врозь, а кажется, будто расстались от силы пару дней назад. Ну вот зачем, скажите, назначила она мне встречу на перекрестке? Только для того, чтобы показать внучатого племянника?
Похоже, разведка. Решила удостовериться, сильно ли я без нее несчастлив. Видит: не сильно. Обиделась… Бедняжка! Конечно, развод был неминуем. Поди поживи с неисправимым мизантропом, да еще и склонным к праздномыслию вслух… Ох и влетало мне за это!
— Нет, гляньте! Опять физия унылая!.. Знаешь, почему ты такой? Потому что во всем сомневаешься…
Любимое женское занятие — менять местами причину и следствие. Да, сомневаюсь. Но именно от уныния. Ей-богу! Настолько все вокруг бессмысленно, что усомнишься в чем-нибудь — и тут же повеселеешь.
Словом, пары гнедых из нас так и не вышло: конь в пальто и трепетная лань! Ладно бы еще по молодости лет сошлись, а то ведь у каждого в резюме по неудавшемуся браку, дети взрослые… У меня хоть оправдание: руки у нее были соблазнительные. Хотя почему были? Наверняка и сейчас такие — бесстыдно обнаженные до плеч, просто под плащом не видать.
Не устоял, короче. И сразу же, кстати, был разочарован: раздеваешь ее, а она становится все менее и менее сексуальной…
Надо же! Заражаю! Да если хотите знать, к окружающим у меня отношение самое бережное. Нет, не ко всем, конечно, — только к тем, кто и сам задумался. А неутомимые борцы с негативом — чего их беречь! Они и так неуязвимы. В любую дурь поверят, даже в мировую гармонию, лишь бы на душе спокойно стало.
Один мой хороший знакомый… Ну не то чтобы хороший… Так себе знакомый. Полковник в отставке. Ударился в религию, воцерковился, крест на шею повесил, проповедовать начал за рюмкой. Поразил меня фразой: «Бог создан для того, чтобы нас прощать». Прелесть что за верующий!
И что-то я ему такое ввернул простенькое — вроде бы спросил, как совместить заповедь «не убий» с защитой Родины. Смотрю, а у сокамерника моего в глазах ужас. «Слышь! — говорит. — Ты это брось! А то мы сейчас с тобой в такие дебри залезем, что и не выберемся…»
Милый! Да я в этих дебрях всю жизнь обитаю — и ничего, временами даже неплохо себя чувствую.
— Ты с такими мыслями завязывай! Так и помереть можно…
А как нельзя?
Иное дело Димка. Димку жалко. Жалко до невозможности.
Дачи. Лето. Пыль. Сижу в одиночестве под навесом возле магазинчика, пиво пью. В глубине улочки возникает цветное пятнышко — этакая кривляющаяся клякса. Болтается сразу во все стороны, иногда кажется: вот-вот порвется надвое, а то и натрое.
«Димка», — думаю с невольной ухмылкой.
Все верно, он. Столь расхлябанной походки в округе нет ни у кого. Долговязый разочарованный шалопай. Женат, живет в поселке, состоит в подручных у здешнего каменщика, дачи строит, заборы.
Достигши столиков, присаживается напротив, здоровается со вздохом.
— Зря я от армии закосил, — признается он, помолчав. — Ребята вон из горячих точек вернулись, а мне и рассказать нечего…
— Нашел о чем горевать! Они там такого насмотрелись, что и сами рады забыть, да не могут.
Горестно обдумывает услышанное, потом встает и скрывается в дверях магазинчика. Возвращается с неизменным своим фанфуриком. Запоев у Димки не бывает, хотя и трезвым его не встретишь — вечно он… Чуть не ляпнул «навеселе». Но такое состояние Димке не свойственно.
— Зачем вообще живу? — вопрошает он с тоской.
— С ума сошел?
Не понял. Заморгал.
— Чо это?
— То это! Чтобы такие вопросы себе задавать, привычка нужна. А у тебя ее нет. Слишком все близко к сердцу принимаешь… Вон на Рому посмотри!
— На какого?
— Ну, дача у него… за колодцем…
— А… Это который лыбится всю дорогу?
— Во-во! Он самый. А знаешь почему? Инфаркт у него был — полтора года назад. Такой инфаркт, что не выкарабкаешься. А он выкарабкался. С тех пор и лыбится… Это, я понимаю, мудрец! Остальные прикидывают, сколько им лет осталось, а он время наоборот отсчитывает — от той своей смерти, от несостоявшейся: оп-па!.. еще один день прошел… еще один… А я все жив!.. Понял, как надо?
Димка озадаченно скребет макушку и уходит за вторым фанфуриком.
Потом он повесился. На ручке двери. Сидя. Поговаривали, что пьяный был, что жена достала, что в роду у него это уже не первое самоубийство… Много чего поговаривали. Но я-то знал, что главная причина не в том. Старался ему помочь — не вышло…
А она говорит: заражаю…
Чеканным разгневанным шагом моя сокамерница удаляется в сторону подземного перехода. Вспомнила о сотике, бросила в сумку, снизошла по ступеням, исчезла. Погрузилась в недра земные.
И ведь каждый заведомо ходит под приговором, вынесенным еще с момента зачатия. И точно об этом знает! Казалось бы, как тут стать оптимистом? Ухитряются! Самое простое — убедить себя, что бессмертен. Причем ни одна зараза не задаст себе вопрос: а достоин ли я бессмертия?
Хорошо, достоин. Однако сомнения-то копошатся. Тогда что? Тогда обо всем забыть, хотя бы на время. Лучшее средство — работа. Любые сомнения вышибет из башки на раз. А вот на досуге, пожалуй, никуда и не денешься. Забавно, право! Пашут, капиталы сколачивают — и в итоге получают возможность вспомнить все, о чем пытались забыть.
Смертельное время досуга… Вот почему им позарез надо развлекаться. Ежеминутно, любой ценой…
Милая моя смертница! Сколько сил на меня потратила — и все впустую! По корпоративам своим таскала, по юморинам… Вот где страх-то! Зал — битком, и всяк изготовился заржать. Комик только рот открыл, ничего еще не сказал — уже гогочут. Хотя… Билеты-то дорогие: купил — гогочи. А то, выходит, зря покупал…
Поделился я с ней этим своим соображением — взбесилась.
— Пошел вон… — шипит. — Еще и здесь настроение портить будет…
Встал ушел из зала. Почему нет, если приказано?
Пожалуй, единственное, на что она так и не отважилась, — это показать меня психиатру. Хотя грозила…
От здания к зданию протянут канат. На канате — плакат. На плакате визжит от счастья молодая пара. Что-то, видать, приобрели.
Чуть подальше — еще один. На нем некто с проседью показывает в восторге прохожим упаковку таблеток от мужского бессилия. Ну правильно! Раньше у нас в России было две проблемы: перхоть и кариес, теперь — импотенция и педофилия. Блаженная страна!
Гляжу — и мысли мои обретают предельно циничный характер. А ведь сокамерница-то права: пожалуй, вовремя мы развелись. Получи я наследство чуть раньше, разлетелся бы дядин вклад за год-другой. Хорошая, кстати, морская команда: «Деньги на ветер!»
Помню, в восьмом, что ли, классе или в девятом разоткровенничались мы однажды с пацанами, кто кем хочет стать. Я сказал: тунеядцем. Смеху было… А ведь, между прочим, не шутил. Просто нет ничего на свете смешнее правды.
А на старости лет, представьте, взял и впрямь заделался рантье — живу на проценты. Живу скудно, однако без долгов, на работу устраиваться не собираюсь. Что поделываю? А вот как раз то, в чем меня сейчас столь яростно обвиняли: хожу, смотрю, думаю.
И никакой мне досуг не страшен.
Поворачиваюсь — утыкаюсь физией в рекламный щит. Влажными глазами глядит с него лобастый теленок. «Я не мясо, — отпечатано крупными буквами. — Я — маленький мир». Поднимаю глаза — там указатель: «Этичный магазин здорового питания». Не иначе для вегетарианцев…
Ну и как тут не задуматься?
Ладно, допустим, убедят они род людской перейти на травоядный образ жизни. И что станется со стадами крупного рогатого скота? А коровушек-то на Земле полтора миллиарда! Больше, чем население Китая. Хорошо, вычтем молочные породы. А остальные? Куда их деть? Предоставить самим себе, то бишь выпустить на природу — волки зарежут, медведи задерут. В лучшем случае! А в худшем превратится наш теленочек из домашнего животного в сельскохозяйственного вредителя, пожирателя и вытаптывателя посевов. Стало быть, придется отстреливать…