Нет-нет, что это я?! Отстреливать — неэтично! Конечно же, поступим гуманнее. Пусть коровки спокойно дощипывают травку на прежних пастбищах. А чтобы не размножались, стерилизуем… И в итоге выморим целый вид…
Милые мои коровки, поймите простую вещь: с вами церемонятся лишь до тех пор, пока вас едят.
Да и с нами тоже… Мы ведь, в отличие от вас, взаимоядные.
Из внутреннего кармана куртки раздаются первые такты Шопена. Прохожая старушка смотрит испуганно и на всякий случай обходит меня сторонкой. Извлекаю телефон, гляжу кто. Неужто опять она? Нет, не она. Звонит мой закадычный друг Анатолий Сумароков. По профессии он… Ну кем еще может быть по профессии мой закадычный друг? Разумеется, патологоанатом!
— Пьешь небось? — с мрачной завистью осведомляется он.
— Нет.
— Почему?
— Не с кем. И повода нет.
— Сейчас будет, — еще мрачнее обещает мой друг Анатолий.
Познакомились мы с ним года полтора назад под тем самым навесом, что возле дачного магазинчика. Крупный дебелый блондин. В трезвом виде неизменно угрюм. После первых двухсот грамм оживает: вытаращивает глаза, успевшие стать из серых голубыми, делается говорлив, сильные чувства (изумление, например) выражает хриплым троглодитским «ы-ы!..», причем производит его не на выдохе, а на вдохе.
— В драке мне… (ы-ы!..) нос однажды сломали… Пришел домой, лег, а он — хруп! — и набок… Поправлю, лягу опять на спину, а он… (ы-ы!..) — хруп! — и набок… Проворочался так до утра, а утром — куда? — радостно таращит глаза. — В морг! Там все свои…
И чем страшнее история, тем веселее он ее рассказывает.
Пьет, конечно, многовато. Главное — не пробовать за ним угнаться. Да я и не пробую. С некоторых пор.
Что у нас с ним общего? Да пожалуй то, что мы, в отличие от воцерковленного отставника-полковника, не боимся залезать в такие дебри, откуда и не выберешься… Оба помним, куда попали и кто такие. Ну вот и устраиваемся, как можем…
В городе у нас насиженное место — стекляшка у фонтана. Туда я сейчас и направляюсь. Не знаю почему, но после встречи с бывшей супругой настроение у меня препоганое. Вроде ничего такого из ряда вон выходящего сказано не было, а вот поди ж ты!
Восхожу на эстакаду. Передо мной череда плакатов, и на каждом кто-нибудь ликует. Подо мной (справа, за парапетом) вяло шевелится автомобильная пробка. Глянцевые иномарки напоминают сверху огромных тараканов: черные, рыжие, белые (не иначе мутанты). Дихлофосом бы их… Прикидываю размеры баллончика. Где-то с водонапорку. Ох и засуетятся, наверное, если брызнуть…
А на даче тараканы не живут. Потому что за зиму вымерзают. Кстати, смотрел вчера по телевизору, что будет с Землей через миллиард лет. Долго смеялся…
И представляется мне вдруг великое оледенение планеты: тундра на экваторе, надвинувшиеся с полюсов снежные шапки, вросшие в лед хитиновые скорлупки иномарок. Что, интересно, станется с людьми? Вымрут? Нет, пожалуй, не все. Мы, горожане, конечно, вымерзнем, негры там и прочие теплолюбивые — тоже… А вот чукчи выживут. Чукчи, эвенки, алеуты… Потому что морозоустойчивые. Откочуют в экваториальную тундростепь, размножатся и будут себе жить припеваючи. Так что не стоит их поголовно цивилизовывать — пригодятся еще…
Увлеченный апокалиптической картиной, иду и даже не подозреваю, что видение-то мое пророческое и что сбудется оно уже завтра. Нет, речь, разумеется, не об оледенении — беда придет такая, какой не ждали, а вот насчет уязвимости рода людского — очень похоже, очень… Как в воду глядел.
Вот и родная стекляшка. У дверей сидит и смотрит на меня уличная собачонка с шевелюрой, как у философа Шопенгауэра. Дать мне ей нечего. Вхожу — и первое, что слышу из угла: хриплое восторженное «ы-ы!..», произнесенное не на выдохе, а на вдохе.
— Пешком, что ли, шел? Я его тут сижу жду, ни капли еще не принял…
Врет нагло! Раз «ы-ы!..» — значит, успел.
— Мне за тебя стыдно! Как ты пьешь?
— Гомеопатически.
Да. Вот в этом пункте жизненной философии мы с Анатолием решительно расходимся. Он глушит водку залпом, я же употребляю ее аптекарскими дозами. Что-то вроде наглядного доказательства апории Зенона. Сперва Ахиллес отпивает половину стопки. Затем четвертушку. Затем одну восьмую. Затем одну шестнадцатую. Из чего следует логически неопровержимый вывод: стопку Ахиллес никогда не допьет.
— Гомеопатия — продажная девка империализма! — оглашает Толик на все кафе. — Ее лженаукой признали!
— Кто?
— Академики! Не слышал, что ли?
— И похмеляться запретили?
— Это почему?
— Ну вот! А еще врач! Основной принцип гомеопатии — лечи подобное подобным.
Немногочисленные завсегдатаи стекляшки прислушиваются с ухмылками. К нам здесь давно привыкли. Странно, ей-богу! По отдельности каждый из нас — мрачная неразговорчивая личность, а сойдемся за бутылкой — можем и балагурами прослыть.
Юмор у нас, правда, черноват, но это естественно, так что оптимистам к нам лучше не подсаживаться. Очень уж они хвалить себя любят, а за нашим столиком этот номер не пройдет.
Происходит все примерно так.
— Знаешь, что я в себе главное ценю? — грозно вопрошает третий лишний. — То, что я — честный человек!
Не люблю пьяных склок, поэтому сижу молчу. Но Толика-то не удержишь! Производит свой хриплый вдох, радостно вытаращивает успевшие поголубеть глаза:
— Ты — честный? Да честные все удавились давно!
Дальше, понятное дело, обида, выяснение отношений, опасная жестикуляция. Поражаюсь я Толику. Взрослый дядя, патологоанатом, а нарывучий — сил нет! Рассказывает:
— Возвращался ночью. Подкрались сзади — и тресь по балде! В отместку, понял? Кожу на затылке рассекли… Хорошо, дома специалист: жена — гинеколог! Зашила…
Слава богу, никто к нам сегодня не подсаживается.
Странные дела творятся в нашей камере смертников: оптимисты — обидчивы, а пессимистам все по барабану. По-моему, мы с Толиком еще ни разу не поссорились. Ну скажет порой гадость — и что с того? Если правду сказал — чего дуться? А если соврал — тем более не на что…
Не помню где, но прочел я однажды, что, когда ребенку снятся кошмары, надо попросить малыша нарисовать ночное чудище, а потом добавить рожки, очки, усики… И страшное становится смешным. Нормальные граждане обычно поступают так с портретами политических лидеров. А мы вот — со всем мирозданием сразу.
Нельзя ни к чему всерьез относиться. А иначе будет как с Димкой. Ох, Димка-Димка…
— Димку помнишь?
Хриплое «ы-ы!..» на этот раз звучит возмущенно:
— Это который у меня на даче фидер украл?
— Ну да…
— Так он же повесился!
— Да знаю… Слушай, а он у тебя не выпытывал, зачем живем?
— Еще как!
— И что ты ему ответил?
— Говорю: сегодня у меня выходной, а завтра приходи в морг — покажу…
Беседуем в том же духе до вечера. Вполне удовлетворенные общением, встаем и нетвердой поступью следуем к дверям, понятия не имея о том, что нас ждет утром. Уходя, прихватываю огрызок сардельки — для собачки, похожей на Шопенгауэра, но той уже нет.
Проснулся я вовсе не от пистолетного выстрела — выстрел прозвучал позже. А проснулся я от страха. Остаток жизни представился таким крохотным, что его даже не на что было потратить. Ясная, беспощадная, словно вслух произнесенная мысль: вот и кончилось краткое твое бессмертие… Словно вошли в одиночку, тронули тебя спящего за плечо и равнодушно сказали: «Вставай. Пора. Там уже ждут».
И тоска, тоска… Боже, какая тоска!
Нет, конечно, утренние приступы мерехлюндии случались со мной и раньше, но чтобы так… Это было как мигрень. Как зубная боль.
Постанывая, хватаясь за стены, я доплелся до ванной и сунул башку под холодную струю.
Не сразу, но помогло. Чуть-чуть.
Потом раздался выстрел. Возможно, из квартиры сверху.
Выключил воду, замер, прислушался. То ли рыдали где-то, то ли заходились истерическим смехом. Как был, босиком, в трусах, выбрался на балкон. Выглянул за перила — и обмер. Внизу на асфальте лежали два тела: одно — неподвижное, другое, к ужасу моему, попыталось приподнять голову — и обмякло вновь.
Двойное самоубийство? Да, но почему они так далеко друг от друга? Из разных квартир выпали? Одновременно?..
Происходящее воспринималось с трудом. Самому было плохо. Очень плохо. Подумал, что надо бы вызвать «скорую», однако пальцы, впившиеся в перила балкона, никак не могли разжаться. «Да бог с ними, вызовут и без меня, — решил я наконец. — Наверняка уже трезвонят вовсю…»
И тут лежащий пошевелился снова.
Я заставил себя оторваться от перил, поковылял за телефоном. Нашел. Кое-как набрал номер. Тишина, потом короткие гудки. Все правильно — линия перегружена. Звонят…
Уважаемый читатель! Вас не тянет из окошка
Грянуть вниз о мостовую одичалой головой?
Не в силах избавиться от этих кувыркающихся в мозгу строк Саши Черного, с грехом пополам оделся и, прихватив телефон, выпал на лестничную площадку. Квартиру оставил открытой, не смог попасть ключом в прорезь замка.
Пока спускался в лифте, успел еще два раза вызвать «скорую». Короткие гудки. Одни короткие гудки.
«Да елки-палки… — в бессильной злобе подумал я. — Мало мне придуманных бед, а тут еще и настоящие…»
Отжал плечом тугую железную дверь подъезда, протиснулся наружу, остолбенел. Двор был безлюден. Два распростертых тела — и никого.
С опаской приблизился к тому, что приподнимал тогда голову. Не знаю, кто такой. Ни разу его у нас не видел. Молодой стриженный наголо парень, крови мало, но как-то странно подвернута нога — должно быть, вывих или перелом с подвывихом, веки еще подергиваются.
И ни зевак, ни дворников, ни «скорой»…
— Кто-нибудь!.. — ору я что было сил.
Словно в ответ на мой вопль, стекло в одном из окон пятого этажа расплескивается осколками, — и на тротуар падает третий. Мокрый хрусткий звук. Бросаюсь туда. Поздно. Черепом приложился.