Да, но у кого? У кого?! Устрялов? Да, пожалуй…
Неторопливой хозяйской поступью Савва Прокопьевич Устрялов направлялся к магазинчику, строго оглядывая подвластные ему территории из-под насупленной брови. Бровь была безволосая, мучнистая. Такая рыхлая бледность кожи обычно считается недостатком, но в данном случае она являлась предметом гордости, поскольку, будучи фамильной чертой, передавалась из поколения в поколение. Кстати, если уж на то пошло, аристократия всегда укрывалась от солнца, оставляя загар на долю трудового народа.
Принадлежность Устряловых к аристократии сомнений не вызывала, ибо все обозримое пространство (разве что за вычетом дачных участков) было взято семейством в аренду еще лет десять назад.
Взойдя на кирпичное крылечко, Савва толкнул дверь и очутился в длинном тесном помещении, разделенном надвое прилавком, за которым восседала дама лет сорока.
— Здравствуйте, Наталья Яковлевна, — сдержанно, как подобает хозяину, приветствовал ее Савва.
— Здравствуйте, Савва Прокопьич, — несколько игриво отозвалась продавщица.
Тон ее Савве Прокопьевичу не понравился. Да и взгляд тоже: не сквозило в этом взгляде должного уважения. Устрялов нахмурился, посопел.
— Н-ну… и что у нас с выручкой? — сурово осведомился он.
— Так понедельник же! — сказала продавщица. — Народу раз-два и обчелся…
Не зная, что еще добавить, Савва оглядел углы.
— Сплит починили?
— Починили… Не знаю вот только, надолго ли.
Дальше тянуть не имело смысла.
— Дайте мороженого! — прямо потребовал Савва.
— Не дам! — дерзко заявила она. — Это уже мы проходили…
— Я… — задохнулся он. — Я — Устрялов!
— И что теперь?
Савва Прокопьевич был уязвлен, но сдержался. Грозить увольнением не имело смысла — это они тоже проходили, и неоднократно. Потоптался, осмотрел волнистый линолеум, словно бы проверяя, насколько он чисто выметен.
— Ну чупа-чупс тогда… — пробубнил он.
— Ну чупа-чупс… — подумав, смягчилась продавщица и поднялась.
— Три! — выпалил Устрялов.
Продавщица обернулась к Савве Прокопьевичу, которому, надо пояснить, исполнилось недавно девять лет, и окинула его восхищенным взглядом.
— Ох, Савка… — сказала она. — Имей в виду, последний раз.
— Ага… — невнятно согласился тот, принимая три карамели на палочках. — А Стасик заходил?
— Заходил. Фруктовый лед взял…
— А куда пошел?
Величественная Наталья Яковлевна вновь воссела за прилавок.
— Спроси что полегче! Я за ним не приставлена…
Шелушащаяся физия Устрялова-младшего приняла угрюмое выражение, и девятилетний наследник династии, ни слова не прибавив, покинул магазинчик.
— А спасибо где?
Но дверь за ним уже закрылась. Вновь очутившись на кирпичном крылечке, Савка помахал добычей, и над краем овражка поднялись все те же две разбойничьи рожицы. Одна смугло-цыганистая, другая просто смуглая.
Стоило Устрялову-младшему исчезнуть из виду, Наталья Яковлевна качнулась на стуле и прилегла на прилавок щекой. Не от усталости, разумеется. Просто с этой точки сквозь окно ясно просматривались окрестности овражка, где происходила передача приспешникам двух палочек чупа-чупс. То ли зарплата, то ли аванс. Каждый лизнул свою карамельку и озабоченно прислушался, не раздастся ли где переливистый женский визг. Не дождались. Исчезли в зарослях. Должно быть, дамбу пошли смотреть: затопило или не затопило?
Продавщица выпрямилась, оглянулась.
— Вылазь давай! Ушли…
Из-за стеклянного шкафа с пивом выглянула веснушчатая мордашка. Шмыгнула носом. Затем таившийся за холодильником выбрался на божий свет целиком. В левой руке — пустая пластиковая бутылка, в правой — недоеденный фруктовый лед.
— Ну? — осведомилась Наталья Яковлевна. — И что на этот раз? Опять ужа кому-нибудь за шиворот запустил?
— Чо это за шиворот? — немедленно ощетинился Стасик.
— Ах не за шиворот? — обрадовалась насмешница. — Прям в трусы?
Стасик презрительно фыркнул. Пригнувшись, подобрался к подоконнику, выглянул — и тут же снова присел.
— Чего вы там с Савкой не поделили?
Не вставая с корточек, Стасик доел мороженое, хотел бросить обертку на пол, но, оглянувшись на прилавок, раздумал.
— Буржуин… — выговорил он со всей угрюмостью классовой неприязни.
— Йех какие мы слова знаем!.. — поразилась продавщица. — Летят пароходы — привет Мальчишу!.. Чего стряслось-то?
— Суслика вылить хотел… — хмуро поведал Стасик. — А он говорит: иди отсюда… Частная территория…
— Кто говорит? Суслик?
— Савка! А я его первый увидел!
— Савку?
— Суслика!
— Какие ж у нас суслики? Суслики в степи, а тут пойма…
— Мать не видать! — запальчиво побожилось кошмарное дитя. — Во-от такенный!
— Надо же! — вознегодовала Наталья Яковлевна. — Еще и от Ромки Яхонтового словечек нахватался! Ты думай хоть, что говоришь! Мать не видать… Может, выдра?..
— Ага! Выдра! Выдры — на озере…
— А этот где?
— В горелом сосняке! Где ямы…
— Так это ж в самом деле частная территория! Ее семь лет назад приватизировали. Чего ты хотел-то?
— А чо?
— Чо! — передразнила она. — Когда чокать бросишь?
Юный бунтарь поднялся с корточек, отправил обертку в пластиковое ведерко для мусора и враждебно покосился на прислужницу частного капитала.
— Все равно вылью, — буркнул он.
И вышел.
Имение Устряловых называлось «Сосны». На самом деле сосен никаких не было — выгорели еще в доисторические времена, когда Стасик только собирался появиться на свет, так что здесь у него железное алиби. Обугленные пни корчевали уже при нем, хотя этого он не запомнил — был крайне мал.
До некоторых пор особой ценности в мальчишеских глазах невзрачная пустошь не представляла, однако нынешней весной нанятые Прокопием Саввичем узбеки вырыли там прекрасные глубокие ямы, в которых можно было спрятаться с головой или, скажем, что-нибудь взорвать. Да и холмики вынутого грунта, если подумать, тоже бы на многое сгодились.
Территорию обвели проволокой, поразвесили красных тряпочек и начали оттуда гонять, после чего перекопанный пустырь стал для местной пацанвы самым притягательным местом.
А тут еще и суслик — возможно, единственный во всей пойме!
Ну и как после этого прикажете относиться к буржуину Савке?
Честно сказать, Устрялову-младшему на огороженном участке тоже играть запрещалось, но он оправдывался тем, что бегает туда отнюдь не для игры, а для охраны семейной собственности от дачных нищебродов. Хозяин он или не хозяин, в конце-то концов!
— Вот он! Хватай его!..
— Мать не видать! Здоро-овый!..
— Укусит!..
— В яму гони!..
Загремело отброшенное ведро, троица кинулась в погоню. Однако вылитая из норы дичь проявила сообразительность и, даже не пытаясь укрыться в одной из многочисленных квадратных дыр, представлявших собой готовые западни, просто пустилась наутек.
На пустыре стало шумно.
— Лох!..
— Олень!..
— А чо я? Вырвался!..
— Лови!..
Зверек улепетывал, петляя меж бугров рыхлого грунта. Но, когда уже казалось, что он сейчас достигнет края перекопанной пустоши и навеки сгинет в кустах, чутье ему все-таки изменило — влетел в предпоследнюю ловушку.
Ликующий вопль вырвался разом из трех глоток. А вот то, что произошло потом, иначе как беспределом не назовешь. На издырявленном ямами пустыре откуда ни возьмись объявился еще один зверолов, причем в двух шагах от провала, в который как раз и угодила чужая законная добыча. На глазах оторопевших загонщиков веснушчатый голубоглазый пришелец отбросил наполненную водой пластиковую бутылку и тоже провалился сквозь землю. В прямом смысле.
Сейчас выскочит из ямы, держа суслика за шкирку, — и поминай как звали!
Не выскочил.
И вот почему: зверька в яме не обнаружилось, хотя податься ему было вроде некуда. На плотно убитом дне (спрыгивали туда, понятное дело, не однажды, потому и утоптали) валялся только толстый смолистый обломок соснового корня.
Браконьер ошалело осмотрел земляные стены. Ни норы, ни дыры. А когда вскинул глаза, над ямой уже склонялись три разъяренные рожицы: две смуглые и одна белесая.
Ларион Космыгин уловил за спиной некое движение и оглянулся. Это был Стасик, явно пытавшийся незаметно проскользнуть мимо отца в дом.
— Стоять! — скомандовал тот.
Кошмарное дитя было захвачено врасплох. Остановилось. Плечи виновато сведены. Что-то, ясное дело, натворил. Пластиковой бутылки в руках уже нет, зато имеется какая-то увесистая смолистая деревяшка.
— Повернись!
Повернулся. Нижняя губа припухла, под голубеньким ангельским глазом — набухающий синяк.
— Кто тебя?
В смятении пошевелил расквашенными губами.
— Да эти… не знаю… чужие какие-то… не отсюда…
— Врешь!
Следует заметить, что внешность интеллигент Космыгин имел отнюдь не интеллигентскую. Временами даже устрашающую. Бритый череп, тяжелый подбородок. Браток братком.
— Кто? — жутко прохрипел он. — Где?
Стасик шмыгнул разбитым носом, глаза забегали.
— Чего молчишь?.. — громыхнул Ларион — и вдруг догадался сам. Догадка была страшна.
— Ты что… с Савкой опять? — спросил он, холодея.
— А чо они?.. — остервенело отвечал отпрыск. — Втроем на одного!..
Душа Лариона Космыгина издала неслышный миру вопль. Да что ж это такое делается? Собираешься занять на недельку полсотни у Прокопия Саввича, а твой родной сын — как нарочно! — учиняет рукопашную с Саввой Прокопьевичем!
Дюжина ножей в спину революции!
— Марш в дом! Под честное слово!
Это была суровая кара, и прибегали к ней довольно редко. Поначалу Стасика пытались просто запирать, но голубоглазый ангелок, подобно незабвенному Гарри Гудини, несколько раз волшебным образом ухитрялся удрать из-под замка. И слава богу, что так. Иначе бы прямо на месте что-нибудь учудил.