К счастью, годам к восьми у пацана прорезалось честолюбие. А из-под честного слова не убежишь.
Осужденный вошел в дом и, проследовав в дальнюю комнатку, прикрыл за собою дверь. Оказавшись в одиночестве, зверски ощерился и нанес несколько ударов смолистой деревяшкой по незримым башкам. Сбил с ног, принялся пинать. Пинал долго. Наконец задохнулся, сел на шаткую табуретку. Всхлипнул. Заочная расправа над врагами радости не прибавила. Нет, ну это ж надо было так лохануться! Охотился за сусликом — и сам угодил в яму, как суслик.
Повертел свой жалкий трофей. Даже в этом обломке соснового корня мерещились ему обидные суслячьи очертания. Вот рыльце, вот прижатые уши, а эти две складки — плотно прикрытые веки…
Внезапно дерево словно бы обмякло в руках Стасика.
А в следующий миг корень открыл глаза. Янтарные. В зеленую крапинку.
Часам к двум из города нагрянула мама с продуктами. Узнав о драке, учинила повторный допрос, сопровождаемый омовением разбитой мордашки, однако упрямое дитя так никого и не выдало, за что снова было упрятано под домашний арест.
Глава семейства вздохнул с облегчением. Прозвучи разок имя Савки, супруга наверняка бы помчалась к Устряловым выяснять отношения — и прощай мечты о займе! Единственное, что тревожило теперь Космыгина, это безропотность, с которой сын согласился на отбывание добавочного срока. Неписаный закон гласил: дважды за один и тот же грех не отвечают. А права свои Стасик знал.
В число его талантов входило виртуозное умение вить из родителей веревки и вышибать слезу жалости. Немой упрек в трагически распахнутых глазах ангелочка лишал их сил. Но к страшному этому средству кошмарное дитя на сей раз не прибегло: выслушало приговор без возражений и вроде бы даже не слишком расстроилось.
Такая покорность судьбе выглядела настолько подозрительно, что отец, улучив момент, подобрался к двери — проверить, не затеял ли чего сынок в отместку родителям.
— А то не козлы, что ли?.. — услышал он исполненный боли голос.
Стасик разговаривал сам с собой.
Ларион Космыгин почувствовал угрызение совести и ретировался на цыпочках.
Комнатка была заперта изнутри с помощью табуреточной ножки, продетой в дверную ручку. Двое сидели друг против друга на корточках, по-тюремному.
— А ты кто? — опасливым шепотом допытывался Стасик.
— Копченый, — хмуро прозвучало в ответ.
Существо восседало не то по-человечьи, не то по-лягушачьи и напоминало нескольких зверушек сразу. Было в нем что-то и от лохматого, насквозь пропылившегося кота, и от мелкого жесткобородого терьера. Ну и от суслика, само собой. Шерсть — будто у линяющей белки: клок серый, клок рыжий.
— А чо ты Копченый?
— Дразнят так.
— Кто?
— Другие лешие, — нехотя призналось существо.
— Ты чо, леший? — ошалел Стасик.
— Был.
— А теперь?
— Теперь никто. Сосняк-то сгорел…
— Это не я! — поспешило откреститься кошмарное дитя.
— Да знаю, что не ты… Козлы подожгли какие-то…
— А то не козлы, что ли? — Заключенный осекся, прислушался. Кажется, за дверью кто-то стоял и тоже прислушивался.
Вздыбив жесткую шерстку, леший-погорелец припал к облезлому крашеному полу, готовый в любую секунду порскнуть под кровать или снова обмереть, прикинувшись обломком сосны. Оба ждали, подергают снаружи ручку двери или не подергают. Обошлось, не подергали. Секунду было тихо, потом кто-то, осторожно ступая, удалился.
— Спасибо, — неожиданно буркнул Копченый.
Стасик моргнул. Давненько не говорили ему ничего подобного.
— Чо спасибо?
Права была величественная Наталья Яковлевна — чокал ангелок и впрямь многовато.
— Спасибо, что выручил… Ну, там, на пустыре…
— А чо я тебя выручил?
— Ну так они ж меня вылили…
В это трудно поверить, но, кажется, дитя устыдилось. Само-то оно с какой целью проникло на пустырь? С такой же точно — суслика вылить!
— А чо б они тебе сделали?
— Да в костер бы бросили — и все дела!
— Слушай, — сказал Стасик. — А живи здесь у меня!
— Я тебе что, домовой? — окрысился Копченый.
Голубенькие ангельские глаза (под левым — синячина) восторженно вспыхнули.
— А чо, и домовые тут?
— Нету.
— А чо?
— Какие ж домовые на даче? Вымерзнут за зиму…
Стасик был разочарован.
— Слышь, Копченый… А чо ты такой маленький?
Тот нахохлился, помрачнел.
— Слыхал, небось, присловье? В траве леший вровень с травой идет, в лесу — с лесом… А лес сгорел! Вот и хожу теперь… вровень с травой…
— Тогда в саду живи! У нас вон яблоня трехметровая…
— Без толку, — горестно молвил Копченый. — Яблоня же! Не ель, не сосна…
За дверью снова послышались шаги, и собеседники метнулись кто куда: Копченый — под койку, Стасик — к порогу (вынуть ножку из ручки).
— А почему это ты с табуреткой? — не поняла мама. Всполошилась, вспомнила, что честное слово на этот раз с отпрыска взять забыли, оглядела углы, потолок. Никаких признаков подготовки к побегу. Успокоилась, поджала губы. — Пойдем обедать, вояка… Но имей в виду: с участка теперь — ни ногой!
От утаенной на обеде котлеты Копченый решительно отказался: сами, мол, ешьте горелое. Придумают тоже — мясо на огне палить! Должно быть, питался одними грибами да ягодами.
Выпущенный из карцера Стасик расположился в самом безопасном месте — среди зарослей крапивы за сараем. Родители туда не совались.
— Слушай, давай я тебя в рощу отнесу, — предложил он Копченому. — Там тополя здоровые…
— Ага! Тополя!.. — огрызнулся погорелец. — Вот в роще-то меня как раз и пришибут…
— Кто?!
— Кто-кто! Ты что ж, думаешь, у нее хозяина нет?
— Тоже леший?
— Тоже…
Оба примолкли, закручинились.
— Стасик, ты где? — вот уже четвертый раз за последние пятнадцать минут позвала мама.
— Здесь, — безутешным голоском отозвался тот.
Вылез из-за сарая и разорвал сердце матери своим несчастным видом.
— Слышу: притих… — сказала она, чуть ли не оправдываясь. К счастью, заметила спрятанный за спину обломок корня и малость взяла себя в руки. — Опять ты с деревяшкой со своей?
— Нужна, — отрывисто пояснил Стасик.
— Зачем? — удивилась мама.
— Все равно нужна…
Пожала плечами, ушла в дом. Стасик снова скрылся за сараем. Бережно положенный на землю смолистый обломок шевельнулся, распушился, открыл глаза.
— Знаешь… — поколебавшись, сказал он. — Отнеси-ка ты меня обратно…
— На пустырь?!
— Ну да…
— Чо те там делать?
— Охранять.
— Пустырь охранять? От кого?
— От других леших.
— А чо они?
— Чо-чо! Увидят, что никого, — место мое займут…
— А как охранять? Они ж здоровые! Вровень с лесом…
— Это они в лесу у себя вровень с лесом!..
Громко стукнула калитка.
— Стасик!.. — басовито позвал отец.
Полчаса назад он отправился куда-то по делам, теперь вот вернулся. Пришлось снова показаться — правда, с менее укоризненной физией, чем в прошлый раз. Судя по угрожающим ноткам в голосе, растрогать сейчас Лариона Космыгина было затруднительно. Что-то еще, наверное, про сына разузнал…
Подошел. Огромный. Мрачный.
— Ты-ы… вот что скажи… — начал он. — Ты Савке хоть раз залепил?
— Яхонту залепил, — со вздохом признался Стасик.
— А Савке?
— Залепишь ему! Он же в драку не лез… вокруг бегал…
— У, гаденыш! — пробурлил Ларион. — Весь в папашу! Жаль, что не залепил! Надо было…
Денег ему, как несложно догадаться, Устрялов-старший так и не занял — сказал, будто все средства вложены в пустырь. Что-то, видать, грандиозное затеял, буржуин, строительство какое-нибудь… Пришлось просить у Натальи Яковлевны.
Изначальная вина Стасика перед Савкой была тем более огромна, что сам виновный о ней даже и не подозревал. Запущенная им плоская галька достигала вприпрыжку чуть ли не середины Старухи (она же Воложка Куропатка), а ближе к осени Стасик голыми руками запросто извлекал из пересыхающей баклужины увесистых рыбин, именуемых в здешних краях душманами. А уж как он умел врать…
— Взяли налили в бухту бензину и подожгли. Крейсер расплавился и утонул…
Или, скажем, так:
— А планета — магнитная, не улетишь. Я тогда ракету водой облил, она заржавела. А ржавчина не магнитится! На другую планету перелетел, почистил — и полетел дальше…
И попробуй не заслушайся!
Но дело-то даже не в том! Мало ли у кого какие таланты? Вон Ромка Яхонтовый любого ровесника отметелит, а первенство Савки тем не менее признает. Стасик же держался с возмутительной независимостью и вообще вел себя так, будто не знал, кому принадлежит вся эта местность.
Теперь же, после теракта на пустыре, чаша терпения переполнилась. Ну вот пусть только выйдет еще раз за калитку!
Кошмарное дитя прекрасно сознавало обе грозящие ему опасности. Побег из-под стражи запросто мог обернуться высшей мерой наказания, то есть эвакуацией в город. Вторая опасность была не менее серьезна: сразу за штакетником беглеца, вероятно, подстерегали. Да что там вероятно! Наверняка! Браконьерства ему не простят.
Оставалось одно: провести операцию под покровом ночи.
Проделано все было в лучших традициях приключенческой литературы и на высочайшем профессиональном уровне. Дождавшись, когда родители уснут, Стасик соорудил из двух подушек собственное чучело и прикрыл его простыней. Затем бесшумно открыл окно, вылез наружу. Принял на руки Копченого, вернул створку на место и направился к дыре, ведущей на соседний участок, где калитка никогда не запиралась.
Три фонаря да половинка луны — вот и все освещение. Дачная улочка полусъедена тенью. И ни души, даже кошек нет. Отгремели воскресные гулянки с фейерверками, ночь с понедельника на вторник, по обыкновению, выдалась гулкая. Где-то вдалеке отчетливо тарахтел мотоцикл.