Наточке винить было некого и незачем.
— Ах, я такая наивная… — вздыхала она с притворной грустью, давая тем самым понять, насколько все вокруг испорченные и приземленные.
Вернуть ее в так называемую реальную жизнь не стоило и пытаться. Когда кто-нибудь из знакомых принимался спорить с ней об устройстве мироздания, он заранее был обречен на неудачу.
— Вы как дети, — ангельским нездешним голоском втолковывала она. — Вы видите только то, что видите. Вы ничего не знаете…
— А ты знаешь? — рычал незадачливый спорщик.
— Ах, никто ничего не знает… — отмахивалась Наточка — и на ее встревожившуюся было душу вновь нисходил покой. Магическая фраза мгновенно уравнивала всех со всеми, каждый становился подобен каждому — Наточка в том числе.
И было ей счастье.
Снежным мохнатым утром прошлого декабря Наточке случилось выглянуть в окно, выходящее на проспект, и никого не увидеть. Следы были, а вот людей не было. Не было и машин. В узеньком скверике, разделявшем асфальтовое полотно по осевой, кривились в причудливых позах черно-белые деревья.
Наточка выждала двадцать секунд, тридцать, сорок… Нигде ни души. Становилось все страшноватее и страшноватее. Наконец, не выдержав, выхватила из кармана халатика сотовый телефон и нажала кнопку наугад. В тот момент ей было все равно, кому звонить, — лишь бы услышать в ответ живой голос.
Гудок. Гудок. Гудок…
— Доброе утро, Наточка! — Голос был живехонек, даже несколько игрив и принадлежал мужчине.
— Петя!.. — ахнула она. — Что случилось, Петя?!
— А что случилось?
— Ни одного человека на улице…
— А ты разве не знаешь еще? — радостно удивился он. — Конец света был. Мы с тобой вдвоем остались…
Слава богу, сразу после этих его слов внизу проехала машина. Потом показался прохожий. Потом еще один. Потом сразу трое.
— А я, кстати, как раз тебе позвонить собирался, — как ни в чем не бывало продолжал обаятельный Петя. — Во-первых, с наступающим тебя — и-и… Слушай, ты не займешь мне красненькую до Рождества?.. Э-э, православного…
— Ах, я такая наивная… — покаялась Наточка, зачарованно глядя на мало-помалу оживающую улицу.
— Великолепно! — вскричал Петя. — Я знал, что ты не откажешь! Буду минут через пятнадцать…
И минут через пятнадцать он был. Скинул в прихожей дубленку и явился во всей красе: стройный, элегантный, подтянутый, в белом эстрадном пиджаке, только что без галстука-бабочки. А ведь ровесник, между прочим…
Переобулся в предложенные хозяйкой тапки, прошел внутрь.
— Да! — с удовольствием вымолвил он, оглядевши сияющую чистотой мебель, кружевные салфеточки и толстые витые свечи в керамических плошках. — Это, я понимаю, порядок…
Наточка даже зарделась слегка. Сбегала в соседнюю комнату и принесла из загашника пятитысячную купюру.
Следует, однако, заметить, что наивность наивностью, а дела Наточка вела расчетливо и юридически грамотно, иначе наверняка бы давно уже попалась на зубок охотникам за одинокими пенсионерами с обширным не по чину метражом. Подкатись к ней кто-нибудь с невероятно выгодным предложением, он услышал бы в ответ каноническое: «Ах, я такая наивная… Поговорите с моим адвокатом».
Петя — иное дело. Пете прощалось все вплоть до недавней хохмочки насчет конца света. Никогда не спорил — исключительно поддакивал. Сообщишь ему, к примеру, будто на юге области появились чупакабры (кроме шуток появились, сама слышала), — воспримет со всей серьезностью, кивнет и добавит, что, дескать, не далее как позавчера собственными глазами видел довольно крупную чупакабру на соседском дачном участке, правда, дело происходило поздним вечером — сумерки, разглядеть что-либо в подробностях сложно. Но очень похоже, очень…
Ну вот как, скажите, такому не занять?
— Сейчас — да, сейчас порядок, — вздохнула Наточка. — А вот пять лет назад, когда я только сюда въехала…
— Помню-помню… — кивал Петя, пряча купюру.
— Ты не поверишь! — говорила она, устремив на него доверчивые детские глаза. — Такая тут была отрицательная энергетика… Вся квартира ими кишела!
Провела гостя на кухню, где заварила какую-то энергетически положительную траву. Чаю Наточка не употребляла.
— Кем, прости, кишела?
— Низшими потусторонними силами, кем еще? Особенно под койкой и по углам. Возьмешь свечу, пойдешь с ней в угол, прислушаешься, а они шипят: «Ты че нас жгешь?.. Ты че нас жгешь?..»
Оба воссели друг напротив друга: хрупкая девочка-старушка с младенчески безмятежным взором и слегка тронутый возрастом красавец в белом эстрадном пиджаке.
— А как они выглядели? — вежливо поинтересовался Петр, принимая из рук хозяйки чашечку.
— Не знаю… — горестно отозвалась Наточка.
— Позволь! — озадачился он. — Слышать слышала, а видеть?
— Видеть пока не могу, — призналась она. — Не отрешилась еще… от всего материального…
Петя скроил сочувственную мину и пригубил травяной взвар, причем был настолько деликатен, что даже не поморщился. Отставил чашку, достал из внутреннего кармана старомодные, чтобы не сказать старорежимные, очки с маленькими круглыми стеклышками, надел — и сразу стал похож на Грибоедова. Зорко осмотрел все четыре угла просторной кухни.
— Надо же! — подивился он. — И впрямь нигде ничего! Ну-ка взгляни сама…
И протянул очки хозяйке.
— Что это? — не поняла она, разглядывая раритетное оптическое устройство.
— А это, видишь ли, Наточка, — неторопливо и скорбно начал он творимую на ходу историю, — был у меня предок по женской линии. Дворянин. Закупа-Лонский. Между прочим, участник японской войны. Полный георгиевский кавалер… И подружился он с одним пленным самураем. Кстати, сам его и пленил, представь, — под Порт-Артуром. Прожил самурай недолго (Сибирь, мороз, воспаление легких), а перед смертью оставил в наследство вот это…
Наточка сидела с очками в руках и, помаргивая, внимала вдохновенному вранью извечного своего должника.
— Да-с… — задумчиво продолжал тот, невольно подлаживаясь под старую дворянскую речь. — А очки-то, представь, не простые… Вернее — как? Оправа — обычная, а вот стеклышки… Сквозь стеклышки, Наточка, можно видеть суоку. По-нашенски говоря, потусторонний мир…
Если по извилинам Наточки и бегала до сей поры беспокойная мыслишка-норушка относительно достоверности повествования, то «суоку» убедило окончательно. Хотя, сказать по правде, шалун Петя выдумал это японское словцо сию минуту. Точно так же, как и дворянскую фамилию Закупа-Лонский.
Наточка наконец решилась — вдалась личиком в оглобельки, оглядела кухню. Волшебные стекла оказались мутноваты, но почти не искажали действительности. Вполне возможно, что они представляли собой именно стеклышки, а не линзы. В любом случае, чего-либо потустороннего усмотреть сквозь них не удалось. Суоку был пуст. Пуст, как проспект полчаса назад.
— Ничего не вижу… — разочарованно сказала она.
— Ну так а я о чем? — воскликнул Петя. — Сказка, а не энергетика!
— А ты сам… видел что-нибудь?
— Дома? А как же! Да у меня там этой потусторонщины, пропади она пропадом! Целый зверинец…
— А какие они из себя? — с неожиданным подозрением спросила Наточка, чем привела Петра в сильное замешательство.
— Да знаешь… сложно сказать. Очки очками, а я-то ведь не экстрасенс… Различаю, конечно, кое-что, но… смутно, знаешь… Так, ползают какие-то… мохнатые… полупрозрачные… Поначалу даже думал: оптический эффект… брачок, воздушные пузырьки…
Внезапно его осенило.
— Слушай! — воскликнул Петр. — А подарю-ка я их тебе!
— Очки?
— Очки!
— Но это же фамильная реликвия!
— А что мне делать с этой фамильной реликвией? Настроение себе портить?.. А тебе, Наточка, в самый раз! Чем ждать, пока ты отрешишься… от всего материального… Наденешь — глядь! А вот они… барабашки-то… копошатся… Так что с Рождеством тебя!
Это была обычная Петина манера — взяв в долг, тут же отдариться какой-нибудь милой чепухой. После такого, согласитесь, настаивать на возврате — язык не повернется.
Тем более что очочки эти он, сам не зная зачем, приобрел позавчера на блошином рынке у какого-то деда.
Надо полагать, равновесие духовной и материальной чистоты в сочетании с ежедневными медитациями и курением благовоний сделали энергетику в квартире Наточки настолько положительной, что, надевая утром очки покойного самурая, она так и не смогла узреть ничего зловредно потустороннего.
Разумеется, ей не раз приходило в голову, что Петя опять пошутил, однако Наточка довольно часто становилась жертвой его беззлобных розыгрышей, и это не слишком ее беспокоило. Куда сильнее тревожила мысль: а ну как не пошутил? И не ухудшит ли она себе карму постоянным использованием магической вещицы?
Решила прихватить на занятия и кое-кому показать.
Перед тем как обратиться к гуру, проверила на всякий случай помещение, где проходили их эзотерические сходки. Оно также оказалось в смысле энергетики безупречным — нигде ничего.
Гуру принял очки кончиками пальцев, вскинул руки, свесил кисти и, окончательно став похожим на огромного светло-серого богомола, надолго замер. Вглядывался в линзы, будто хотел загипнотизировать. Затем сдержанно сообщил, что да, действительно, в Японии практикуется такой способ созерцания тонких материй, хотя с термином «суоку» сталкиваться пока не доводилось. Впрочем, школ много, и у каждой своя терминология.
Наточка с облегчением перевела дух.
А гуру добавил, что сам он вообще-то не одобряет подобную практику. Лучше обходиться без артефактов.
Как ни странно, слово «суоку» оказалось знакомо кое-кому из учеников.
— Суоку? Ну конечно! Сто раз слышала!
— В каком-то фильме такие очки недавно показывали…
— Где взяла?
Наточка поведала. Спросившая (широченная черноглазая мадам) вцепилась в нее мертвой хваткой:
— Слушай, у меня дома такое творится… Чистый полтергейст!