— А! Стень! В смысле — стенающая тень… Понял. И что?
— Пригляделся — она. Подбежал, окликнул. Отозвалась. И не голосом, слышь, отозвалась — шипом… «Заколдовал меня, — шипит, — Ураков. Ходить мне так, — шипит, — до скончания века…»
— Значит, все-таки он?
Не знаю, что я такого сказал, но старческие глаза набрякли внезапно гневом.
— Ты слухай!.. Куды торописси? Торопыга… дачная…
Я испуганно умолк. Продолжения, однако, не последовало.
— А расколдовать? — робко спросил я тогда.
— Думашь, не спытал ее? «Нет, — шипит, — не моги! Сам стенью станешь…»
— То есть не всем премудростям она вас выучила?
— Всех она и сама не знала…
До двух столбов с перекладиной запомнился каждому из разбойничков тот погожий летний денек. Вышел Ураков на излюбленный свой бугор, завидел кораблик — и во всю глотку:
— Завора-ачивай!..
— Брось! — говорит ему Стенька. — Не стоит: суденышко-то бедное!
Заворчал атаман, но послушал — пропустил.
Другое бежит.
— Завора-ачивай!..
— Да это еще бедней, — говорит Стенька.
Явно глумится кашевар. Озлился Ураков. Выхватил пистолет да и пальнул в надсмешника с двух шагов. Тот постоял-постоял, потом вынул из груди пулю и подает атаману.
— Возьми, — говорит. — Пригодится.
Шайка — аж обмерла. Затрясся Ураков, побелел весь. А Стенька из пальцев у него пистолет взял — и разряженным, слышь, пистолетом там на бугре его и застрелил.
Есаул, видя такое дело, кричит: «Вода!» (спасайся, значит). И кинулись все врассыпную…
С тех пор и зовется тот бугор Ураковым. Стоит он отдельно от прочих приволжских холмов и весь изрыт пещерами. Триста лет там клады искали, да только мало что нашли — один котел двуручный с овальчатыми золотыми монетами, остальное не дается. А теперь и не дастся, потому как все затоплено. Одна вершина от бугра торчит — на краю водохранилища.
Сказывают, в туманные дни восходит на нее стень мертвого атамана и, ежели прет мимо какое судно (сухогруз или там нефтеналивное), глухо кричит: «Завора-ачивай!..»
Давний мой знакомый мимо тех мест на туристическом теплоходе проходил — своими глазами видал. Сам когда-то в морфлоте служил мичманом, врать не станет.
— То есть, получается, вы Уракову за Настю отомстили? — сочувственно уточнил я, не решаясь вернуться к вопросу о сравнительной силе колдунов.
— Да тут, вишь, как… — закряхтел отставной владыка Волги, Дона, Яика и прочих речек поменее. — Ей чаво припало-то? В атаманы меня пропихнуть…
— Ну это я сразу понял. А зачем? Просто из честолюбия или Волкодиру замену искала? В смысле — достойную… Все-таки атаман… не кашевар…
Озадачился, поскреб в косматом затылке.
— Баба… — произнес он, вздернув седые тяжелые брови. — Вот втемяшилось ей…
Я вдруг сообразил, в чем тут дело, и стало мне зябко. Встал с плахи, подошел к висящему на цепях бочонку, потрогал футболку. Нет, влажная еще… При этом почудилось, будто от бочонка исходит некая дрожь, хотя вполне возможно, что исходила она от меня самого. Вернулся, сел, обхватил руками голые плечи. Мимоходом отметил, что обе змеюки куда-то исчезли. Не иначе уползли докладывать о проделанной работе. Впрочем, мне уже было не до них.
— Так это что ж получается? — потрясенно вымолвил я. — Что она сама заклятие на себя наложила?
— Ну не Ураков же! — вспылил он. — В носе у него не кругло — таки заклятья ложить!
Вот это характер! Себя не пощадила, стенью стала, а своего добилась!
— И вы, значит…
— А куды денесси… — не дослушав, кивнул он. — Токо в атаманы… А тут и шайка на бугор вернулась…
Вернулась шайка на бугор, смотрят: лежит мертвое тело бывшего атамана Уракова и стоит над ним Стенька, весь какой-то суровый, неведомый. В одной руке выковырнутая пуля, в другой — разряженный пистолет. Усомнились, попятились. Разряженный-то он разряженный, а вишь, стреляет.
Сдернули шапки, перекрестились сугубым перстом. Двумя, значит, пальцами. Стоят молчат.
— Ну что, братцы?.. — говорит наконец есаул (сам из татар). — Кого в атаманы-то излюбим? Стеньку?
Нарочно говорит, с подначкой — сам, небось, в верховоды лезет. Известно: у татарина — что у собаки, души нет, один пар. Ну тут, понятно, смутились разбойнички: отмерли, зароптали.
— Кашевара — в атаманы?
— Ему ж пятнадцать годков!
— Эко диво, Уракова он застрелил! Я вон Ивашку Сусанина под Костромой зарезал — так что ж теперь?
— Сколько лет живем, такого не бывало!
— Уж лучше есаула…
Осерчал кашевар. Вышел в круг да как гаркнет:
— Айда в лес!
Удивились, конечно, но пошли. А в лесу-то как раз Стенькины моргулютки пеньки пересчитывали.
— Ну-ка, кто из вас такой ловкий? — пытает он товарищей. — Преклони весь лес к земле!
Молчат, глаза пялят.
— Никто не способный? — выхватил сабельку, вознес над головой. — Преклонись!
Такое враз грянуло! Шум, треск, щепки летят… Моргулютки-то уже остервенели от пеньковой своей бухгалтерии, а тут — глядь! — настоящая работенка привалила. На радостях чуть дубраву целиком не выломили.
Ахнули разбойнички. Эка страсть! Лес-то и вправду полег! Крикнули с перепугу:
— Быть Стеньке атаманом!
Так вот и стал…
Глава 5. Атаман
А бугров всего было три: один — Ураков (ну об нем уже речь шла), другой — Настин, а третий — Стенькин (на котором он потом трубку свою из озорства оставил).
Приосанился бывший кашевар: весь в шелку, спереди горбат, на поясе сабля в золоченой ножне побрякивает. Ничего не попишешь, стал атаманом — чин блюди. Но, как говорится, по одежке встречают… Каков ты в деле, покажь!
И вот выходит это он на свой бугор.
— А что, — говорит, — ребята, за кораблик там бежит? Уж не тот ли, на котором капитан не прост?
— Ён, — отвечают. — Тот самый, что тадысь портками своими трес, а нас в лодке на двадцать сажен отбрасывало…
— Ташши кошму!
Принесли ему кошму. Осмотрел ее Стенька — нет, маловата.
— Ковер ташши!
Принесли ковер трухменской работы. Ну этот вроде в самый раз. Раскатал его Стенька атаманскими своими руками на прибрежной водице, шепнул заветное словцо, ступил на узоры азияцкие. Не тонет ковер — плавает. А может, и летает низенько-низенько — поди еще загляни под него!
— Седай, ребята, поехали!
Оробели ребята, помялись — ну да делать нечего, атаман велел. Поместились с опаской на ковре — в тесноте, да не в обиде.
— Ой да!..
И ка-ак этот коврик по Волге припустит! Переняли суденышко на стрежне, кликнули сарынь на кичку, товар пограбили, а капитана вздернули на щегле заместо паруса, чтобы впредь портками не трес. Ишь, не прост он… Тут не проще тебя водятся!
До самого вечера дуван дуванили (добычу делили). А там и пирушку затеяли. Гуляют разбойнички — смотреть на них дымно. Один лишь Стенька сидит — свесил головушку на праву сторонушку, и хмель его не берет.
— Догуливайте, — велит, — без меня.
Встал да пошел к Настину бугру, где стень ходит. Вот ведь как оно случается-то: жили с ней ровно кошка с собакой, бранились почем зря, а не стало ее — хоть волком вой.
А волки-то в ту ночь и впрямь выли. Это теперь их в наших краях повывели, а тогда не счесть было. И волков, и медведей, и куниц…
Месяц в небе — брюхат, на сносях. Все видать, как днем. Настину стень атаман издалека углядел. При ясном-то солнышке она понеприметней была — вроде серой дымки, а тут идет навстречу, будто и не пропадала с бела света. И что ей сказать? «Здорово живешь?» Так не живет уже…
— Ой, Настя-Настя…
— Ой да ой!.. — услышал он в ответ. — Все не отойкаешься никак? Тоже мне атаман!..
И не ши´пом ответила — голосом, еще и сердитым.
Тронул — живая.
— А говорите, не Ураков! — вскричал я. — Конечно, Ураков! Застрелили вы его — вот с Насти чары и спали…
— Иех!.. — выговорил он скривясь и оглядел меня с презрительным сожалением. — Голова твоя, в темя не колоченная… Чары с нее спали! Стенью-то она только прикидывалась! Чтоб я как раз Уракова в отместку и застрелил!
— Да что вы!.. А дальше?
— Н-ну дальше…
— Ах ты, сучка!
— Сам ты кобель!
Шумно стало на бугре. Даже волки окрест примолкли.
— Трястись бы те лихоманкой! Ураков меня разбою учил, трубку свою подарил!..
— Да угори ты с ним, со своим Ураковым! Отец, вишь, родной! Трубку он ему подарил! Не будь меня, по сей бы день казан чистил!..
— Ладило б тя на осину!
— Пеньковый бы те ошейник!
Так вопили, что на пирушке их услыхали. Сбежалась к бугру вся шайка.
— Ташши кошму! — неистово кричит Стенька.
— Опаньки… — еле вымолвил я. — Так, выходит, княжна не первой была, кого вы утопили?
— И не последней, — мрачно прибавил он. — Вот назови нарочно какую-нить речушку в округе. Назови, ну?
— Н-ну… Хопер, — сказанул я наугад.
— Хопер? Топил и в Хопре… Ишшо!
— М-медведица…
— В Медведице — двух! Сначала одну, потом — другу´… Бяда-а… Тут, вишь, как лизнул я тады камушек — сразу на баб потянуло. Или их на меня… Поди пойми!
— Но княжну-то все-таки — в Волге? А то я читал у Людвига Фабрициуса, что вы ее в Урале… т-то есть в Яике… И не просто утопили, а в жертву принесли… В лучшие наряды велели одеться… драгоценности нацепить…
— Это который Фабриций? — брезгливо осведомился он. — Это тот, что ли, шут гороховый, который в Астрахани казаком представлялся?
— Ну да! За капитана Бутлера приходил вас просить…
— А ему-то почем знать, петуху гамбургскому? Его ж тады в Яицком городке не было, ен тады с князем Львовым, крестным моим, войском шел…
— По слухам, видать, писал…
— Не иначе…
Сплошные иноземцы. Фабрициус — голландец, княжна — та и вовсе басурманских кровей…