А вот нижнюю челюсть выпросить или выменять было очень непросто. Именно её хранили как память об умершем предке, нередко носили в виде браслета. В общем, практичный обычай: не умея писать и не устраивая кладбищ, папуасы оставляли как память о предках не громоздкий череп, а небольшую нижнюю челюсть.
Складывалось впечатление, что жизнь папуасов протекает в мирных заботах и утехах, а смерть — естественный уход из жизни, в котором мудрые «дети природы» не усматривают ничего сверхобычного и таинственного, как в смерти любой живой твари. Тишь и благодать! Но оказалось, что всё было не так просто.
Однажды Маклай отправился в Гамбу в надежде обогатить свою коллекцию новыми черепами. По пути он сделал привал, присев на поваленное дерево. Над ним негромко шелестела листва, какая-то птица временами вскрикивала в чаще, верещали кузнечики. Дневная тишь. Справа, словно из-за занавеса ветвей и лиан, открывалась панорама безмятежного спокойного океана, отделённого от прибрежных зарослей золотистой полосой песка.
«Жизнь в таких райских кущах, — думал Маклай, — не доставляет человеку особых забот и хлопот. Ровный климат из месяца в месяц, из года в год не вынуждает заботиться о будущем. Живя в согласии с окружающей природой, человек не стремится покорять её, переиначивать на свой манер. Живя в согласии с окружающими людьми, человек укрепляется в своих лучших качествах и избавляется от худших — тех самых, которые развивает в нём цивилизация...»
Его размышления были прерваны появлением на золотистой полосе прибрежного песка бегущего туземца. Один лишь его вид вызывал тревожное чувство. В левой руке он держал над головой лук и стрелы, на плече лежал каменный топор.
На лесной тропинке показались жители Гумбы, внимательно глядя на бегущего. Он делал им какие-то знаки правой рукой, продолжая бежать. Жители Гумбы оживлённо заговорили. Их возбуждение усилилось, когда вслед за первым показались второй, третий, четвёртый бегущий.
Все бежали скоро, грациозно, легко и, по-видимому, с каким-то важным известием. Первый свернул на тропу, ведущую в деревню и, не останавливаясь, миновал Маклая и толпу туземцев. При этом он правой рукой ударил себя в грудь, закинул в сторону голову, высунув язык (мимика, означающая смерть, убийство), и крикнул:
— Марагум — Горенду!
Второй бегун поравнялся с толпой, которая уже поспешила в деревню. Маклай пошёл за ними. На него никто не обращал внимания.
Не доходя деревни, он услышал частые тревожные удары барума. Из хижин выходили мужчины, неся луки, стрелы, копья, каменные топоры. Общее смятение было так велико, что никто не стал объяснять гостю, с чем оно связано. Пришлось схватить одного «тамо-Гумбу», тряхнуть его, заставить стоять на месте и ответить на вопрос:
— Что случилось? Отвечай!
— Люди Марагум напали на Горенду, убили нескольких, убили Бонема. Люди Марагум идут в Боргу, а затем и в Гумбу, и придут в дом Маклая.
В Гумбу царил переполох. Кричали женщины, визжали дети, выли собаки. Одни мужчины жарко и громко переговаривались, другие молча приготовляли оружие к бою. Общее волнение передалось Маклаю. Он вспомнил, что в последнее время в Горенду около хижин постоянно лежали наготове кучи стрел и копий.
Война!
Это событие рушило все планы исследований. Придётся отказаться от наблюдений и позаботиться об обороне. Что будет дальше — неизвестно. Вполне возможно, придётся искать себе новое убежище в более безопасном районе.
Вернувшись домой, он сообщил Ульсону новость.
— Надо готовить шлюпку, собирать вещи! — после сильного замешательства сказал Ульсон.
— Зачем спешить?
— А если этих, из Марагума, очень много? Всех не перебьёшь. Они дом разграбят, а нас наконец-то съедят. Вы же сами говорили, что они съедают самых лучших.
— Вы думаете, вам это грозит?
— Я не думаю — я боюсь. Давайте махнём на Били-Били. Они же нас приглашали. Хороший народ. И не жадные.
— Ну, если нам не удастся отстоять хижину...
— Вот видите! Давайте я начну выносить вещи. С каких начинать?
— Начнём с ружей. Надо их зарядить. При первом же выстреле они наверняка разбегутся.
Зарядив ружья и револьверы, Маклай спокойно растянулся на койке и вскоре уснул, прекрасно понимая, что Ульсон не заснёт и при первых признаках угрозы его разбудит. У страха глаза велики.
По лесу пронёсся шум, который перешёл в человеческие голоса. Окружающие поляну деревья зашатались и медленно двинулись в сторону их дома. Это была толпа чёрных великанов, заламывающих ветви-ручищи и трясущих огромными всклокоченными шевелюрами-кронами...
— Вот они... Идут... — хриплый шёпот Ульсона.
Сон пропал. Из леса доносился сильный шум, какие-то крики.
— Что делать, хозяин? Приказывайте, я готов... Всё выполню... Я не знаю что делать. Надо мне сказать...
— Для начала — успокойтесь. Загородите ящиком дверь. Да не тряситесь так. Если мне придётся стрелять, то вам надо будет заряжать ружья.
Маклай вышел на веранду, положив перед собой на ящик два заряженных револьвера. Поставил рядом карабин. Двустволку, заряженную мелкой дробью, взял в руки.
Между деревьями за ручьём показалось несколько голов. Вот и другие. Сколько их? И что у них в руках?
Последний вопрос выяснился через несколько минут, когда толпа стала выдвигаться из леса на поляну. Туземцы держали в руках... кокосы и бананы!
Это явились жители Бонгу с известием, что тревога была ложной. Дело в том, что женщины Бонгу, выйдя утром на плантацию, заметили на холме несколько вооружённых незнакомых людей и решили, что жители горной деревни Марагум направляются в их сторону с недобрыми намерениями. Женщины с криком бросились бежать.
Их вопли услышала другая группа женщин, которые, не зная, что случилось, побежали к плантации, где работали их мужья. Однако мужчины, оценив обстановку, пришли к выводу, что нападения никакого нет, а потому в воспитательных целях принялись колотить своих жён.
Результат был прямо противоположный. Женщины ещё громче стали вопить, что их убивают. Эти крики услышали жители Гумбу, у которых не было сомнений, что люди Марагум напали на деревню Горенду. А так как жена Бонема, которую «воспитывал» её муж, выкрикивала его имя, то создалось впечатление, что именно он пал жертвой коварных жителей гор.
Слушая этот рассказ, Маклай не сдержал смеха (так обычно разряжается напряжение после того, как удаётся избежать серьёзной опасности). Он решил, что пора познакомить туземцев с грозным оружием, которое находится в его руках.
— Маклай, помоги нам, если придут тамо-Марагум-мана (мужчины из Марагум-горной).
— Маклай, защити наших женщин, если на нас нападут.
— Маклай, ты тамо боро-боро (человек большой-большой).
До сих пор вера туземцев в его могущество основывалась на самых общих соображениях и впечатляющем опыте с «горящей водой». Теперь можно было продемонстрировать свои гигантские возможности как громовержца.
Взяв в руки ружьё и показав его туземцам, учёный выстрелил. От грохота одни папуасы остолбенели, схватившись за уши, другие кинулись было бежать, но остановились, не видя больше никакой опасности.
— Табу! Табу! — закричали туземцы. До сих пор это полинезийское слово Маклай употреблял, когда хотел сказать папуасам, что какое-то действие или какой-то предмет являются запрещёнными. Теперь всем стало ясно, что «табу» белого пришельца обладает необычайной мощью.
С этого момента слава о могуществе Маклая распространилась на все окрестные деревни. К нему стали приходить делегации из Гумбу, Горенду и Колику-Мана с заверениями полной покорности.
— Мы пойдём с тобой на Марагум-Мана! — слышались голоса.
— Тамо-Марагум убегут дальше в горы, если услышат о приближении Маклая!
— Теперь, когда с нами Маклай, — сказал Туй, — тамо-Марагум будет очень плохо.
Нет, вмешиваться в жизнь папуасов не входило в намерения Маклая. Напротив, он старался делать всё возможное, чтобы его присутствие не смущало местных жителей. Ведь только при таком условии можно было наблюдать их в естественной обстановке, которая может существенно измениться уже в ближайшие годы.
Владелец столь грозного оружия, как ружьё (табу!), становился в глазах туземцев подобием всемогущего бога, о котором они пока ещё не имели представления. И таким всемогуществом туземцы готовы были воспользоваться в отнюдь не мирных целях. Этим они нисколько не отличались от цивилизованных людей. Замечательное миролюбие папуасов могло объясниться не столько их особыми врождёнными качествами, а просто отсутствием эффективного оружия. Не только человек творит оружие, но и оружие творит человека.
Означает ли это, что люди примитивной культуры живут преимущественно в мире и согласии между собой? Нет, конечно. Не случайно в приморских деревнях поднялся страшный переполох из-за мнимого нападения жителей гор. Значит, опасность войны существует, и вполне реальная.
Но даже в одной деревне между жителями бывают конфликты. Об одном из них рассказал Маклаю житель острова Били-Били. Оказывается, его близкий друг, вернувшись домой, не застал там жены. Она оказалась в хижине другого туземца. Обиженный муж потащил её домой, а соблазнитель воспротивился этому. Произошла стычка, во время которой муж и любовник обменялись выстрелами из луков, нанеся друг другу не слишком значительные раны.
В Богати тоже произошёл ещё один поединок на почве ревности. На этот раз дрались на копьях, и увечья оказались серьёзнее: один из противников получил удар в ключицу и едва не умер.
Означает ли это, что туземцы относятся к своим жёнам как к личной собственности? Вряд ли. Понятие личной собственности у папуасов вообще развито весьма слабо. Своим у них считается главным образом то, что сделано собственными руками.
У них есть собственные хижины, в которых настолько мало вещей — только самое необходимое для жизни, что на эту собственность вряд ли кто-нибудь позарится. Некоторые общественные постройки тоже могут принадлежать кому-то одному, но и в этом случае польз