«Дорогой Коленька! Ни в чём себя не вини. Как и все мы, я жила гордостью и любовью к тебе. Пусть в ночи над тобой всегда будут ясные звёзды, а днём — солнце без пятен. Я знаю дело, которому ты служишь, отдавая всего себя, — дело человечества. Ты войдёшь в память людей великим учёным и героем. Я благодарна судьбе, что была твоей сестрой».
Она уже пишет о себе в прошедшем времени, не сомневаясь, что брату суждено бессмертие в памяти человечества. А учёный, конечно же, не мог не винить себя в тех лишениях, на которые обрекал семью. Самому ему приходилось несравненно труднее. Когда вернулся в Сингапур после второго пребывания на Берегу Маклая, то был изнурён и истощён до крайних пределов. Надо было расплатиться с долгами и лечь в больницу. Пришлось заложить все научные коллекции и материалы. Вырученных таким образом денег оказалось недостаточно. Его выдворили из больницы.
Николай Николаевич проводил время в сингапурском порту, едва передвигаясь и порой теряя сознание. Положение его было безнадёжным. Надеяться было не на что. Спасла счастливая случайность: его увидел и узнал итальянский географ и ботаник Бекари, который написал Александру Мещёрскому:
«Возможно, не совсем прилично говорить подобное о таком человеке, но он верно походил на истерзанного тропической лихорадкой бродягу. Не будь его характерной бороды, я бы его не узнал. Благодарение Господу, он лежал на каких-то досках лицом вверх. Я подумал, он спит, но скоро понял, что ошибся. Это был обморок. Как потом выяснилось, голодный.
Я взял его на руки, как ребёнка, и отнёс до ближайшей стоянки экипажей... Известие о разорении семьи нанесло сильный удар его организму, уже истощённому усталостью, непрерывными лишениями и климатом тех стран, в которых он жил и которые при всём том тщательно исследовал. Он страдает от этого тем более, что все его коллекции — антропологические и другие, рисунки, заметки, словом, все плоды его изысканий, хранящиеся в ящиках, находятся в руках банкиров и купцов... Опасаюсь, что при таких условиях он проживёт недолго...»
Нет, сломить Миклухо-Маклая оказалось не так-то просто. Несмотря на все испытания, новые болезни, а временами полный упадок сил, исследователь вновь и вновь поднимался на ноги, продолжая свои работы.
В мае 1880 года, возвращаясь из второго путешествия по островам Океании на пароходе в Сидней, он тяжело заболел, а потом впал в беспамятство и три дня не подавал признаков жизни. Капитан корабля, думая, что путешественник умер, приказал зашить его в мешок и после траурной церемонии опустить за борт. К ужасу похоронной команды мнимый мертвец в мешке зашевелился и захрипел.
«Воскресшего» Миклухо-Маклая перенесли на берег в ближайшем порту на острове Четверга. Выхаживать его взялась семья Честера, администратора острова.
Романтический путешественник потряс воображение и души супруги администратора Элеоноры и её восемнадцатилетней дочери Грейс. Он рассказывал им о своих приключениях среди папуасов (ничем другим он не мог отблагодарить их за заботливый уход). Грейс всё определённей выказывала ему благосклонность и симпатию, но он словно не замечал этого и вскоре после того, как мог встать на ноги и прогуливаться в саду, отбыл в Сидней.
Вслед ему отправились письма и Элеоноры, и Грейс. Элеонора так привыкла делиться с ним мыслями, что продолжала писать даже после его смерти: «Я знаю, дорогой Маклай, письма в тот мир, где Вы теперь, не идут, но в мыслях своих я всё ещё вижу Вас живым...». А Грейс не стала скрывать в письмах своих чувств, призналась, что после его отъезда впала в меланхолию, не знает, как ей быть и готова отдать ему руку и сердце.
Он ответил ей грубо и не совсем справедливо:
«Вы просите посочувствовать Вам, но я положительно не понимаю, как можно сочувствовать человеку, который в полных восемнадцать лет не в состоянии найти себе род занятий, да вдобавок ещё впадает в меланхолию? Чему же Вы научились и с какой целью читали книги? Только для развлечения, чтобы развеять меланхолию? Тогда, не скрою, Вы представляетесь мне человеком совершенно пустым... Необходимо ясно видеть своё назначение и быть готовым исполнить свой долг, иначе, если человек в таком возрасте всё ещё не понял, в чём заключается его долг, он при всех своих природных способностях рискует превратиться в кислого брюзгу либо в скучного, никому не интересного обывателя... Судьба, то есть течение жизни, покоряется тем, кто умеет и настойчиво стремится этим течением управлять...
Почему Вы решили, что мне нужны Ваши рука и сердце? Прежде всего, милая девица, я почти вдвое старше Вас. При такой разнице в возрасте даже с общего согласия брак был бы противоестественным и потому уродливым.
И потом откуда Вы взяли, что я намерен жениться? Можете принять к сведению: такого намерения я не имею. И для Вас же хочу добавить: я не терплю женщин, которые, манкируя своей принадлежностью к «слабому полу», считают возможным жить, никаким делом не оправдывая своего существования, но при этом претендуют на сочувствие, уважение и даже поклонение. И уважение, и более всего поклонение должны, быть заслужены деянием, трудом, но никак не одной только «милой внешностью».
Прошу Вас более не докучать мне...»
В его словах можно уловить некоторую горечь. Возможно, он просто опасается, что слишком молодая девушка с милой внешностью вскоре разочаруется в нём. К тому же учёный вряд ли сможет её достойно содержать. Да и что ей делать во время его долгих отлучек? Николай Николаевич упрекает её в ничегонеделании, но легко ли получить профессию и начать трудиться, находясь на отдалённом острове? Именно зрелый человек мог бы стать её супругом и наставником.
Намерения жениться Николай не имел прежде всего потому, что знал: уделять достаточно много внимания семье не сможет. При таких условиях не мог взять на себя ответственность за судьбу жены и детей. Да и не было уверенности, что ему суждено будет прожить ещё хотя бы пять лет: слишком часто к нему вплотную приближалась смерть.
Приехав в 1878 году в Австралию, исследователь вскоре подружился с почти однофамильцем — Вильямом Маклеем, членом верхней палаты Нового Южного Уэльса, энтомологом-любителем и обладателем зоологического музея. Маклай поселился в просторном доме Маклея, а в зоологическом музее препарировал животных, проводя сравнительно-анатомические исследования мозга. Ему удалось добиться разрешения и получить средства для строительства первой в Южном полушарии научной зоологической станции.
Новый друг ввёл Маклая в дом влиятельного и состоятельного сэра Джона Робертсона, неоднократного премьера и первого министра колоний Нового Южного Уэльса. Эта встреча, а точнее, знакомство с дочерью Робертсона, молодой вдовой Маргарет-Эммой Кларк, многое изменило в жизни Миклухо-Маклая.
Вильям Маклей содействовал и другому изменению в его судьбе, обеспечив постоянными средствами к существованию. По инициативе Маклея его избрали почётным членом австралийского Линнеевского общества, определив зарплату на уровне академика: 1200 фунтов стерлингов в год.
Трудно сказать, как начиналась его любовь к Маргарет. По всей вероятности, Николай Николаевич поначалу старался не обращать на неё пристального внимания, хотя не мог не отметить, что молодая женщина вполне подходит ему по возрасту и росту, по твёрдому спокойному характеру, немногословности, а также по некоторому внешнему сходству с любимой сестрой Олей. Было также известно, что у Робертсона имеется значительное состояние, а дочь могла стать наследницей.
Впрочем, последующие события показали, что Маклаю были чужды меркантильные соображения, и он женился на Маргарет, зная, что она практически бесприданница.
Не станем фантазировать по поводу того, как складывались личные отношения Маклая и Маргарет. Обратимся к её собственному свидетельству. Вот что она писала после его смерти:
«Меня и теперь ещё спрашивают, что побудило Маклая отказаться от своей предубеждённости относительно брака, и, спрашивая, многие видят во мне ведьму, окрутившую человека-скалу. Другим, напротив, кажется, что я принесла себя в жертву, но жертва эта будто бы продиктована тщеславным желанием называться супругой великого человека и тем обеспечить себе место в истории...
Да, инициатива в организации нашего брака принадлежала мне. Как говорил потом Маклай, я сыграла роль пушкинской Татьяны, но была более настойчивой и добилась успеха.
Я любила Маклая и за него боролась, зная, как он страдал от мысли, что уйдёт из жизни, не оставив после себя роду-племени... Любовь моя была бескорыстной. Если бы он женился на другой, я всё равно была бы рада, что его семейная жизнь наконец устроилась. Но когда я поняла, что чувства мои Николай разделяет, я повела себя энергично.
...Он сомневался в своём праве жениться, а не отвергал возможность брака вообще. Его останавливало беспокойство, что семья с её обязанностями и заботами помешает ему завершить его дело. С другой стороны, не хотел оставлять вдову и сирот — он знал, что скоро умрёт, и это была у него не какая-то мания, а серьёзное определение врача...
Сознание близкого конца принуждало его считать дни и часы. Ему всё казалось, что он тратит время попусту, хотя большего напряжения в работе я не могу себе представить. Исключая двухчасовой перерыв на обед и отдых, муж ежедневно работал десять-одиннадцать часов. И я не помню, чтобы труд его угнетал. Как-то, кажется, корреспондент «Дейли миррор» спросил его, что Маклай считает самым прекрасным. «Труд, — быстро сказал учёный и, подумав, добавил: — Конечно, труд. В нём наиболее полно проявляет себя жизнь, а что может быть прекраснее жизни?»
...Я понимала, что жить для себя он не может и, конечно, при всём своём джентльменстве не сможет достаточно уделять внимания моей персоне. Для супруги такая перспектива была не слишком заманчива, но я действительно хотела служить Маклаю во имя его идеалов и дела, быть ему другом и сподвижником.