Когда Лузин, в конце вечера, помогал одевать ей пальто, он уткнулся в ее волосы, поцеловал в ухо, и прошептал: «Ты выйдешь за меня замуж?». По ее счастливому лицу, было все понятно – да она выйдет за него замуж.
Она стала готовиться к свадьбе. Но что-то все равно грызло внутри, маленький червяк сомнения, четыре года его безразличия не давали покоя. Выбирая приглашения на свадьбу, она подумала, что зайдет сегодня к Ленке, отнесет приглашение, и поговорит с ней.
Ленка, как всегда, очень быстро оценила ситуацию:
– Ты, подруга, идиотка, если все-таки собираешься за него замуж. Можешь мне это приглашение не оставлять. И свидетельницей я у тебя не буду, и на свадьбу не пойду. Точнее, не на свадьбу, а на твои похороны. Смотреть, как ты хоронишь сама себя, извини, не хочу.
С Ленкой и спорить бесполезно, и слушать ее не хотелось.
– Как, хочешь, я все равно за него выйду.
– Жаловаться только потом не приходи, дорогая. Ровно через год, он высосет из тебя все силы, и выкинет. Будешь ему варить, стирать, – что от тебя, умной и красивой останется? Нет, не выкинет тебя, будешь ему просто законная прислуга.
Ленка на свадьбу не пришла. Свадьба была скромная, он настоял. Друзей и родни почти не было, платья тоже. Точнее, не было ни кого. Они просто расписались, и она переехала к нему жить. Хотя ей было это очень неудобно. Приходилось далеко мотаться на работу, на дорогу уходило почти все свободное время, оставалось только приехать прибрать, приготовить, вымыть посуду и упасть спать.
Спали они в отдельных комнатах, он сказал, что так будет удобнее, ты устаешь, тебе надо высыпаться. Все выходные проходили в уборке, потому что он просто не замечал, как создавал вокруг себя полный развал. Все было в сигаретном пепле, везде валялись пивные бутылки, грязные носки, кружки с недопитым чаем, сахар хрустел на полу. Она боролась с этим, стараясь придать уют этой квартире, готовила, убирала, стирала, убирала, стирала, но ни чего не менялось. Они жили в разных комнатах, почти не замечая друг друга, он все время за компьютером, она на работе или в уборке. Секса не было. Совсем. «Я устал, не сегодня», – обычно он говорил так. В последнее время, просто убирал ее руку и отворачивался.
– Ну, что подруга, – позвонила Ленка, – сегодня год, как ты продала себя в рабство. Ты счастлива? Поздравлять я тебя не буду, не с чем. Разве что с твоим упертым идиотизмом. Он хоть поздравил?
– Нет. Вечером наверно.
– Дура. Приезжай лучше ко мне, посидим, поболтаем. Ты хоть заметила, что ты у меня не была больше года?
– Нет, я сегодня сразу домой, он ждет. Все-таки, праздник.
– Дура непроходимая.
Дома Лузина не было. Был пепел и сахар под ногами. Лузина – нет. Она не утерпела и позвонила ему:
– Ты скоро будешь?
– Нет, а чего надо? Мы с друзьями пиво пьем.
– С друзьями? Лузин, у тебя нет друзей. О чем ты говоришь? – и бросила трубку.
Все это все было невозможно терпеть, она разрыдалась «Я не хочу… я не хочу замуж, я не хочу замуж» – она рыдала уже во весь голос. И проснулась.
Господи, это сон… это только сон. Она долго не могла прийти в себя, походила по своей квартире, трогая все рукой, проверяя, что это действительно был только сон. Нет, все родное и знакомое, ее квартира. Это сон. Она заварила чай и посмотрела на будильник, пять утра. Спать ложиться бесполезно, скоро вставать.
Через неделю позвонил Лузин.
– Я был не прав, прости меня. Я не был готов, что все вернулось.
Она молчала.
Малахольная
Люська с самого рождения была малахольной. В детстве она могла по несколько дней не разговаривать. Просто сидела, смотрела и все. Думала о чем-то.
Хотя о чем может думать маленький ребенок? В пять-то лет? О куклах? О бантиках? В этом возрасте ребенок должен жить лихорадочно-познавательной жизнью. Ссориться, дружить, в куклы играть, божьих коровок ловить и венки плести.
Ах да, еще секретики закапывать. Это такое детское развлечение, оно четко делит на своих и чужих. На тех, кому можно доверить большие тайны, и тех, кому нет.
С ранней весны начиналось делание секретиков. Искались подходящие стеклышки, места и богатства. По дороге в садик девчонки висли на руках у матерей, становились невменяемыми поисковыми приспособлениями. Обшаривали воспаленными от напряжения глазами затоптанные газоны и заплеванный асфальт в поисках чего-то, чем можно с гордостью утереть нос подругам.
Технология секретиков была отработана веками садиковской жизни. Сначала надо было насобирать все красивое и желательно блестящее: стеклышки, фантики, беспечные ярко-желтые головки одуванчиков. И если повезет – монетки. А если уж совсем повезет, то и настоящее богатство – потерянную какой-то растеряхой бижутерию. Потом надо выкопать маленькую ямку в секретном месте, о котором нельзя говорить. Красиво разложить в ямке добытые богатства: цветочек, фантик, монетку или сломанную сережку, накрыть все цветным стеклышком и присыпать. Протереть послюнявленным пальцем стекло от грязи и насыпавшейся земли. Если мать не забыла положить в кармашек платья, то еще и батистовым платочком с кружевами навести окончательный блеск на стеклышко и запихнуть измазанный и смятый платок в карман.
Девчонки в садике бегали, делились на группы по дружественности и, позвякивая в кармашках платьев богатствами, с загадочными лицами ходили в запрещенные места.
Ольга Васильевна, воспитательница, ловила мелких партизан в кустах у забора, ругала, отбирала богатства и ставила в угол. Пока она отлавливала одних, другие пользовались оказией и закапывали свои секретики.
Потом водили подружек по одной и показывали. Не всех. А только самых-самых.
Люську не водили.
Она все время была одна. Сидела, отвернувшись от всей группы, и смотрела в окно. И думала. Вообще-то, думать ей не полагалось, потому что Люську все считали дурой.
Мать Люську не любила за молчание. А отец жалел. И иногда подозревал, что Люська очень похожа на его малахольного брата – поэта. Но жене не говорил. Жена его брата не любила. Женщина она была простая, ей всегда было что сказать и чем поделиться с ближним. А молчание – настораживает. Черт знает, о чем думает эта Люська, глядя на тебя. Уж точно ни о чем хорошем. Хорошее-то всегда можно сказать матери.
Старший Люськин брат, Вовка, получился лучше. Мать так считала. Потому что был похож на нее, простой и понятный. И всю любовь свою материнскую она дарила Вовке. Он понимал, что его любят больше, и пользовался этим без зазрения совести. Пакостил и ябедничал на Люську. А мать била Люську с полным ощущением исполненного материнского долга.
Люська не жаловалась. Понимала, что она какая-то неправильная. Не такая, как все остальные дети. И замолкала на недели.
В школе училась трудно. Не могла отвечать у доски. Но блестяще писала все письменные работы. Классная, выбрав подходящий техникум для Люськи, с чистой душой выпихнула ее из школы после восьмого класса.
В техникуме Люське понравилось. Она приехала в Моршанск и легко поступила в библиотечный. Дали комнату в общежитии, четыре койки. Девочки подобрались тихие, Люську не обижали. И она даже научилась улыбаться.
Книги заняли все ее время. Она пристрастилась читать. Была б ее воля, она бы и поселилась в библиотеке. Жила б среди книг, не разговаривая ни с кем. С книгами общаться было легче. Они понимали. И молчали. Люська ходила между полок, гладила любимые корешки тонкими бледными пальчиками и была счастлива.
Даже смерть брата в Афганистане не задела ее. Она написала матери сочувственное отстраненное письмо и почти сразу забыла об этом.
Мать прочитала Люськино письмо, порвала его на мелкие клочки. Долго молчала, а потом прокляла ее, тихо и буднично:
– Ноги ее в доме не будет, пока я жива, – сказала посеревшими губами.
А потом всю ночь тихо выла, поминая Вовку.
Отец писал Люське коротенькие письма и просил ответы слать на рабочий адрес. Люська не удивилась. Писала, тоже коротко, что все хорошо. Учиться нравится и девочки хорошие.
Распределили Люську в родной город. Отец писал, что обязательно что-нибудь придумает, мать все повторяет, что в дом ее не пустит, придушит прямо на пороге. Люську это не трогало. Было бы где жить и мать не видеть. Только быть среди книг, это все, что Люське было надо.
Отец встретил ее на вокзале после выпускных экзаменов и повез в захудалый НИИ.
– Будешь подрабатывать ночным сторожем. За это тебе комнату дадут. А там придумаем. С матерью я поговорю, – виновато пообещал отец Люське.
В НИИ было хорошо. Такие же тихие, как Люська, сотрудники что-то исследовали и не мешали Люське жить. По вечерам, после работы в районной библиотеке, Люська приходила в НИИ, готовила из полуфабрикатов ужин и садилась читать. Когда жизнь в НИИ замирала, она выходила на обход, но обычно дальше библиотеки не ходила. Приводила в порядок истрепанные книги по тематике НИИ. Художественной литературы в библиотеке почти не было. Но Люську это не смущало. Она ко всем книгам относилась трепетно. Гладила корешки и разговаривала. Книги ей отвечали. Каждая книга имела свой голос. Прикладная математика прокуренно басила. Стихи для детей немного фальшиво писклявили, словно взрослый пытался разговаривать ребенком. Но книги были честными с Люськой.
Хоть до работы и было далековато, Люська старалась ходить пешком. Ездить в автобусе, среди горластых и пахучих людей, было невыносимо. Но в этот раз не получилось пройтись пешком. К вечеру на работе поднялась температура, ноги стали ватными, и в глазах круги. Люська стояла в переполненном автобусе и дышала ртом, как рыба, чтобы не чувствовать запахи потных тел. Звуки от недомогания усилились и звучали в пустой голове набатом. Люська морщилась от всех этих «не толкайтесь, вы мне на ногу наступили, передайте на билетик» и стояла с закрытыми глазами, уцепившись за поручень.
– Девушка, вам плохо? – вопрос также прозвучал набатом в голове, не имея никакого отношения к Люське.