– Да-да, – она покачала головой, – что делать, Вася, что делать? Надо специалистов вызывать.
– Я, по-вашему, не специалист, выходит? – вежливо спросил Вася.
– Извини, Вася… но… мне кажется, одному тебе не справиться.
– Вот и посмотрим, – сказал Вася, поднимаясь и машинально отряхивая ладони.
– А если он, пока мы тут сидим, еще кого-нибудь вот так?
– Вероятность практически нулевая, Лена Сергеевна. Это совпадение было. Гадское совпадение.
– С чего вообще индейскому духу голода болтаться на стадионе?
– Он с людьми бегать любит. Хобби у него такое, ну. А тут людей полно, и все бегают. Ладно, пошел я.
– Может, я с тобой, Вася? – нерешительно спросила Петрищенко.
– Вот этого не надо, Лена Сергеевна. Вы, если честно… ну, помешаете только.
– Это нарушение, Вася. Наблюдатель должен быть.
– Я ж ничего не буду делать, – сказал Вася, глядя на нее честными глазами, – только пощупаю.
– Ну…
– Слово даю, Лена Сергеевна. Я нежно пощупаю. Очень аккуратно. А потом вам позвоню, ага?
– Не знаю, Вася.
– Вот и ладно. – Вася натянул штормовку. – Дождь вроде собирается, это хорошо. Бегунов этих не будет. И собачников.
– Ты бы, Вася, куртку купил. Распространяли же в Пароходстве хорошие куртки. Румынские. Сравнительно дешевые. А ты как бич какой-то.
– Поглядим, Лена Сергеевна, – ответил Вася неопределенно.
– Жениться тебе надо, Вася, – вновь сказала она невпопад.
Вася сразу как-то подобрался, и Петрищенко смутилась, а вдруг он подумал, что я его и правда на Ляльке хочу женить? И что я специально все подстроила? Она почувствовала, что краснеет уже от одного только, что он может такое подумать. И от того, что она подумала, что он может такое подумать, покраснела еще сильнее.
– Так я пошел, Лена Сергеевна?
– Да, конечно. Спасибо тебе. Ни пуха ни пера, Вася.
– К черту, Лена Сергеевна, – серьезно сказал Вася.
Петрищенко заперла за Васей дверь. На два оборота. Подумала, и задвинула еще и на задвижку. Постояла, прислонившись к косяку и близоруко моргая, потом полезла в сумку и достала сначала складной зонтик, потом скомканные перчатки, потом косметичку и, наконец, то, что она искала – записную книжку. Подошла к телефону и, шевеля губами и водя пальцами по строкам, нашла номер. Набрала. Подождала. Послушала долгие гудки. Посмотрела на часы, усмехнулась, покачала головой, не отнимая трубку от уха. Когда на том конце провода раздалось сонное «Але», оглянулась на закрытую дверь в Лялькину комнату.
– Вилен Владимирович, – сказала она с некоторым даже злорадством в голосе, – к сожалению, мне нечем вас порадовать.
Представим себе обнесенные бревенчатым забором хижины у замерзшей реки. Перевал завалило снегом, провизия съедена. Патроны кончились. Нет больше сил поддерживать огонь в очаге. И трупы даже не выволакивают за дверь, они лежат у стены, твердые и холодные, точно бревна. Снег у порога бурый от экскрементов.
И тогда, ночью, когда над головой загораются холодные и страшные, с кулак, звезды, к людям приходит вендиго.[2]
Морозный лес полон звуков. Скрипят деревья, в воздухе стоит чуть слышный треск вымерзающей влаги. Ветви трутся друг о друга. Шурша, падает с вершины ели снежная шапка. Кто-то стонет во сне, потому что неслышный голос окликает его из темноты. Кто-то зовет, зовет его по имени. Тело обретает странную легкость, кажется, само летит по воздуху… Опухшие ноги тянут к земле, надо их отбросить… Они болят, они тяжелые… Они мешают держаться вровень с тем, кого ты уже почти догнал. С тем, кто так сладко зовет из тьмы. И ты бежишь, так бежишь, что ноги у тебя начинают дымиться.
Потом они сгорают, на их месте вырастают новые. Нечеловеческие.
Теперь вендиго – это ты.
Ты возвращаешь себе прежнюю людскую личину. Ты изо всех сил стягиваешь безгубый рот, чтобы скрыть клыки, ты прячешь во мраке свои новые ноги. Ты возвращаешься в поселок, где живые лежат вповалку с мертвыми. Ты говоришь с живыми тихо-тихо, на своем языке. И видишь, как живые грызут мох, растущий на могучих деревьях. Потом начинают пожирать мертвых. А потом – друг друга.
Вендиго. Дух-людоед.
Темная фигура маячила у двери в телефонную будку, и Розка внутренне напряглась, но тут же сообразила, что это просто какой-то нетерпеливый гражданин переминается с ноги на ногу в ожидании, пока телефон освободится.
– Сейчас-сейчас, – крикнула она и, прижимая трубку к уху, замерла.
В трубке шуршало и потрескивало.
Потом до нее донеслись все те же шаркающие шаги. Не могут они там быстрее шевелиться, что ли?
– А его нет, – сказал все тот же бесполый старческий голос.
– А когда он будет?
– Что?
– Девушка, может, вы будете решать свои личные проблемы при личной встрече?
– Когда он будет, пожалуйста?
– Не знаю.
– Девушка…
– Сейчас-сейчас…
– Девушка, да что же это такое!
Она с виноватым видом открыла дверцу будки. Лев Семенович стоял, нетерпеливо притоптывая чищеным черным ботинком…
– Ой! – сказала Розка.
– Ну, сколько же…. – укоризненно начал Лев Семенович, но тут, разглядев Розкино лицо в сгустившихся сумерках, удивленно сказал:
– Розочка, это ты?
– Лев Семенович… Я хотела…
Лев Семенович шутливо погрозил ей пальцем.
– Что, молодежь, секреты от мамы? Уже кавалер завелся, так?
Розка, которую передернуло при мерзком слове «кавалер», тем не менее промолчала, чуть заметно поведя плечами.
– Ну ладно, – торопливо продолжал Лев Семенович, придерживая дверь телефонной будки и стоя к Розке вполоборота, – дело молодое, дело молодое… Как работа?
– Спасибо, Лев Семенович, ничего.
– Тренируешься?
– В каком смысле?
– Ну, язык, машинопись?
– Да, все нормально, – соврала она. – Скучновато, правда, но ничего…
– Я в твои годы, – неопределенно сказал Лев Семенович. – Ладно, маме привет передавай. Как работа? Как сослуживцы? Сработались?
– Ничего, Лев Семенович, – холодея, ответила Розка.
Ну да, он ведь живет тут поблизости, на Гагарина, а что звонит из автомата, так, наверное, завел кого-нибудь, по секрету от тети Риммы… Но до чего же у него странный вид. И не слушает, что ему говорят. Вообще не слушает…
– Так я пошла, Лев Семенович? – на всякий случай спросила она.
– Да, Розочка, иди, иди…
На весу он держал блокнотик и пальцем уже заложил в нем страничку…
Не хочет, чтобы застукали, подумала Розка. Особого сочувствия к лысоватому, суетливому, с брюшком Льву Семеновичу она не испытывала, но ощущала неловкость, как всегда бывает, когда застанешь другого в неловкой ситуации. Протиснувшись мимо него, она заторопилась домой, когда он окликнул ее в спину:
– Розочка, двушки, случайно, не найдется?
У мамы в комнате мерцал старенький черно-белый телевизор. Шел «Подпасок с огурцом», какая-то там серия фильма «Следствие ведут знатоки». Мама спала.
Петрищенко где-то читала, что мозг работает всегда. Даже если кажется, что человек ничего не видит и не понимает, мозг все равно работает. Сам в себе, сам для себя, порождая странные и причудливые картины… Мама, возможно, сейчас разговаривает с папой или гуляет по набережной в Ялте, и все смеются, и едят мороженое, и всем хорошо, вот только тени падают под каким-то немножко странным углом.
А телевизор создавал обманчивое впечатление, что все в порядке. Что мама смотрит многосерийные фильмы и в состоянии удержать в памяти содержание предыдущих серий. Или программу «Время»…
Впрочем, зачем-то же ей нужен этот телевизор, зачем-то она просит, и поднимает слабую руку, и пытается указать на него… Зачем? Она же давно уже видит только мелькание черно-белых пятен…
Она вздохнула, присела рядом с кроватью, поставила на колени тарелку и зачерпнула ложкой кашу.
– Мама, проснись, – сказала она ровным голосом, – будем кушать.
Дождь припустил сильнее, и Вася какое-то время тщетно пытался чиркнуть отсыревшей спичкой.
Все вокруг было мокрое, черное и блестящее, и решетка была мокрой, черной и блестящей. На решетке висел мокрый, черный и блестящий замок.
Между колонн клубилась тьма.
Какое-то время он стоял неподвижно, привалившись к одной из колонн, поддерживающих арку с надписью «Трудовые резервы», и вдыхая темный влажный воздух. Со стадиона отчетливо тянулся млечный след страха, но уже застарелый, вчерашний… Это он Розку так пуганул? Ничего себе! Или кого-то еще?
За колоннами, у входа вспыхнуло окошко; ну правильно, должен быть сторож, и дырка в заборе обязательно должна быть. Он подумал, обошел колонну и постучал в окошко.
– Ну? – крикнул изнутри сторож.
Вася полез во внутренний карман штормовки, извлек удостоверение и приблизил к грязноватому стеклу.
– Сейчас! – отозвался сторож.
Он вылез из каптерки и, недовольно отряхиваясь на дожде, отпер калитку.
– И что? – спросил он мрачно.
– Кипяточку попить бы, – честно сказал Вася.
– Положим, – сказал сторож, пропуская Васю внутрь. На электроплитке кипел чайник.
Каптерка была тесная и пахла внутри сырыми тряпками. Вася уселся на хлипкую скамью и, морщась, взял в руки горячий стакан.
– И что? – повторил сторож.
– Да ничего, – неопределенно сказал Вася, – дай, думаю, загляну!
– Это насчет трупа? – спросил сторож равнодушно. – Так тогда не моя смена была.
– Ну и фиг с ним, – сказал Вася.
Какое-то время они сидели молча, прихлебывая чай. Чай отдавал веником, но был горячим и крепким.
– Все-таки, ну? – повторил настырный сторож.
– Ну дык, – сказал Вася, – ты как, только по пропускам пускаешь?
– Как положено, так и пускаю.
– У тебя, кстати, дырка в заборе, через нее все лезут, кто ни попадя.
– Хрен полезут, – отмахнулся сторож, – в такой-то дождь.