В духовой музыке, даже самой бравурной, заключена какая-то тоска. На вокзале играли «Прощание славянки».
Вася стрельнул у Елены Сергеевны рубль, убежал куда-то в толпу, но вскоре вернулся и принес бурые слипшиеся пирожки, обернутые в промасленную бумажную ленту.
– Беляши, – сказал он, как будто это говорило в пользу пирожков. – Хотите?
– Нет, Вася, спасибо, – вежливо сказала Петрищенко.
«А я ведь позавтракать не успела», – подумала она.
Вася пристроился у фонарного столба и стал сосредоточенно есть. Беляш неожиданно аппетитно пах жареным тестом.
– Как вы думаете, Лена Сергеевна, – сказал Вася, дожевав беляш, – вон тот молдаван… с мешком… видите?
– Ну?
– Вам не кажется, что он за нами следит? – Он вытер руки о бумажку, в которую были завернуты пирожки, скомкал ее и бросил в урну, а потом еще раз вытер руки о штормовку.
– Вася, – устало сказала Петрищенко, – я тебе не Белкина.
– Ну, дык… – начал Вася, но тут объявили прибытие поезда тем торжественным, гулким, немного таинственным голосом, которым делаются все объявления на железных дорогах.
– Вот он, идет!
У нее почему-то сладко замерло сердце, словно она была маленькая, и они вместе с мамой стояли на вокзале, встречая из командировки папу – веселого папу в ратиновом пальто, с чемоданом, набитым замечательными московскими подарками.
Поезд зашипел, три раза ухнул и остановился.
– Не приехал? – спросила Петрищенко, глядя на то, как спешили друг к другу встречающие и пассажиры.
– Почему не приехал? Приехал. Видите вон того, с саквояжем?
– Это и есть твой специалист? – в ужасе спросила Петрищенко.
Петрищенко беспомощно смотрела на мальфара. Мальфар сидел за ее столом, на ее обычном месте, и пил из блюдечка чай. Мальфар сидел в пальто. В глухом пальто, черном и долгополом. Еще он попросил включить в кабинете калорифер.
Чай принесла Катюша, щеки ее пылали, рот ее был изумленно открыт.
– Катюша, – сухо сказала Петрищенко, – можешь идти. Спасибо за чай. Ты что, Роза? Что тебе надо? Вася…
– Я, вот… – Розка протиснулась в приоткрытую дверь кабинета, вручила Петрищенко сложенный вдвое листик бумаги и теперь стояла в своем зелененьком пальто, переминаясь с ноги на ногу, и искоса поглядывала на гостя.
– Ты что здесь делаешь, Розалия? – удивился Вася. – Я тебе сказал дома сидеть!
– Заявление об уходе, – пояснила Розка, как будто бы Петрищенко не умела читать, – ну… вот…
– Так, Роза… – Петрищенко со вздохом изучила листок бумаги с причудливыми Розкиными каракулями. – В чем дело?
– Ну… мне языковая практика нужна, – сказала Розка, глядя большими честными глазами, – а вы ее мне обеспечить не можете.
– Что я еще обеспечить не могу? – железным голосом спросила Петрищенко.
– Ну… Перспектив тут нет, – сообщила Розка, потупившись.
– Ясно. Перспектив нет. Вася, – Петрищенко сложила листок, согнула еще раз пополам и протянула Васе, – возьми это, возьми Белкину и разберись. Хотя нет, погоди. Роза, выйди на крыльцо и подожди там. Извините, товарищ Романюк.
– Вообще-то я не товарищ, – сказал мальфар.
Розка, демонстративно топая, направилась к выходу. Петрищенко поглядела ей вслед, схватила Васю за рукав, протащила его мимо стола, где, позабыв о вязании, сидела с полуоткрытым ртом Катюша, и потащила к окну в коридоре. Угол окна был затянут паутиной, а дохлая муха на подоконнике, похоже, лежала здесь с весны.
– Вася, – сказала она свистящим шепотом, – это кого ты мне привел? Это что за этнографический раритет? Я перед Лещинским поручилась, а ты…
– Что вы как маленькая, Лена Сергеевна, – укоризненно прогудел Вася, – сильный мужик, я ж говорю, его в Киев… сам секретарь горкома… купе-люкс, все такое, тучи разгонять. Это ж хорошо, когда чистое небо…
– Ты мне, Вася, не заливай. Я тебе не Белкина. Мракобесие какое-то развели.
– О! – сказал Вася. – Кто бы говорил? А у нас что? Кафедра научного атеизма?
– У нас совершенно другое дело. Совершенно. Есть методика, есть система. Есть рекомендации, в конце концов. Потом, ты посмотри, во что он одет? Лапсердак какой-то!
Петрищенко потерла переносицу под очками.
– А тучи, Вася, это такие… это конденсат атмосферного пара. Влага. Образуется в воздухе при столкновении холодных и теплых воздушных потоков. Кажется.
– Так я не возражаю, – жизнерадостно сказал Вася, – а еще облака делятся на кучевые, перистые и слоистые… и грозовые. Типичный вид грозового облака…
– Вася!
– Катюша и то лучше вас понимает. Вон, сидит, уши горят. А я бы на вашем месте, Лена Сергеевна, за любую соломинку бы ухватился. Вы поговорите с ним. Поговорите, послушайте. А вечером, ну… Сходим с ним. Вместе сходим. Может, что и получится.
– Вася, это точно не самозванец?
– Какой самозванец, я ж говорю, я ему в семьдесят шестом практику сдавал. Это вы, Лена Сергеевна, с настоящими специалистами просто не работали еще. Вы бы поглядели, какой шикарный шаман Игарский порт обслуживал! Он без мухомора не приходил.
– Ладно, Вася. – Она отмахнулась, поскольку граница между правдой и ложью в Васиных рассуждениях была устроена как-то особенно ловко. – Иди, разберись там с Белкиной. Только ее сегодня не хватало. Посади эту Розу… то есть…
– Ну я понял, Лена Сергеевна. Не расстраивайтесь так. Вон, Катюша сидит, щеки горят. Чует, кошка! Ух, чует, зараза.
– По-моему, они, Вася, два сапога пара.
– Вот и нет, Лена Сергеевна, не по ней кусок. Кстати, знаете, кто рентген изобрел? – добавил он, уже выходя и оборачиваясь, но тут от удовольствия даже остановился и прихлопнул себя по бокам. – Иван Грозный. Официально зафиксировано в летописях. Он боярам своим сказал – я вас, сучар, насквозь вижу, во-от…
– Хватит, Вася, я этот анекдот в пятом классе слышала.
Катюша стояла в дверях, красная, как малина, сложив губки бантиком и склонив голову набок, отчего она еще больше напоминала куклу.
Петрищенко, в детстве кукол не любившая, неприязненно поежилась, но, сдержавшись, сказала:
– Что же ты, Катюша, гостю конфет своих не предложила?
– Вы, Елена Сергеевна, человек с высшим образованием, кандидат наук, – сказала Катюша, пылая, – а проявляете несознательность, мракобесие развели. Оттого и бдительность утратили.
– Что за ерунда, какое мракобесие? – возмутилась Петрищенко, пять минут назад обвинявшая в мракобесии Васю.
– У нас серьезная работа. Ответственная. А тут неизвестно кто. Чуждый элемент, пережиток.
– Здесь я решаю, Катюша, – сухо сказала Петрищенко, – кто пережиток, а кто – нет. А не нравится, сходи к Лещинскому. Сходи, поговори. Тебе не в первый раз.
– Вот вы гордая, Елена Сергеевна, – с осуждением сказала Катюша. – Нет, чтобы попросить. Я бы все для вас…
– Упаси боже.
– А я-то этому вашему Маркину… Для вас же старалась, Елена Сергеевна.
– Я-то тут при чем? – отмахнулась Петрищенко, а что-то внутри у нее кисленько подтвердило: при чем, при чем.
– А кто, как не вы, ко мне его отправили? И я пошла навстречу, забесплатно все сделала. Потому что хорошего хочу. Мы ему навстречу, и он нам – навстречу. Климат в коллективе должен быть. Тогда и работа спорится. А если плохой климат, то упущения. Я же понимаю, Елена Сергеевна, голубушка, вы ж не нарочно, просто по халатности, ну, так все люди, у вас голова не тем занята, вы женщина одинокая.
Если она сейчас не заткнется, с отчетливой ясностью подумала Петрищенко, я ее убью.
Катюша с удовольствием наблюдала за ней. Румянец у нее на щеках стал совсем круглый.
– Тебе что, нечем заняться, Катя? – спросила она спокойно. – Так иди домой. А мой моральный облик завтра обсудим, договорились?
– Вот вы зря, Елена Сергеевна, – сказала Катюша, но убралась с дороги и, переваливаясь с боку на бок, как утка, пошла к холодильнику, где лежали у нее какие-то пищевые свертки и пакетики. – Вася, любимчик ваш, вон какого маху дал, на весь город уже слух пошел, а вы даже и…
– Катюша, я сказала, все! – сквозь зубы выдавила Петрищенко и позорно ретировалась в кабинет. Мальфар сидел все там же, за ее столом, на ее месте.
«Кто сидел на моем большом стуле?» – уныло подумала Петрищенко, но ничего не сказала, а села на «гостевой», напротив.
– Вы бы себе чаю налили, – дружелюбно сказал мальфар.
– Спасибо, – сердито сказала Петрищенко, – я уж как-нибудь сама разберусь.
– Ну, я так думал, посидим, поговорим… Это даже хорошо, что больше никого нет.
– Вася скоро придет, – сказала она. – Стефан… Михайлович, да? Он с Белкиной разберется, «Бугульму» отработает и придет. Ну, девочка эта, которая заявление принесла, он ее гоняет вроде, этот наш… подопечный.
Как и все работающие с тонкими материями, она инстинктивно избегала точных имен.
– Ей велели дома сидеть, а она пришла..
– Да, – мальфар поставил пустую чашку кверху донышком на блюдце и теперь с интересом рассматривал клеймо Дулевского фарфорового завода, – Вася мне говорил. Да, девочка. Ничего так. Жалко, хорошая девочка.
– Почему – жалко? – удивилась Петрищенко.
Мальфар промолчал.
– Может, вы пообедать хотите? – сказала наконец Петрищенко, не выдержав молчания. – Устроиться? Я вам покажу, где столовая. А потом…
– Елена Сергеевна, – мальфар прислушался, даже, вытянув шею, выглянул из-за стола в приоткрытую дверь. – Кто-нибудь может желать вам зла?
– Хм… – сказал Вася, разворачивая листок и с интересом вглядываясь в Розкин почерк. Он присел на крыльцо, неторопливо вытряхнул из пачки папиросу, положил листок с заявлением на колени и, прищурившись, поглядел на Розку снизу вверх. Розка осталась стоять; крыльцо было мокрым, а пальто жалко.
– Так. В чем, Розалия, проблемы?
– Я ж сказала… – Розка переминалась с ноги на ногу.
– Языковой практики, значит, нет? – ласково переспросил Вася. – А кому я Леви-Стросса велел переводить? Где результаты, Розалия?