Она села на заднее сиденье, прижимаясь к дверце, чтобы не потревожить секатор. Секатор был в смазке, лезвия обернуты пергаментной бумагой, липнущей к металлу.
Он слышал, как она пытается отдышаться, стараясь делать это бесшумно. Ее молчание висело в салоне, как прозрачный столб воды.
«Жигуленок» зафырчал и тронулся. Вокзал ушел назад; башенка с часами, деревья, каждое в своем железном обруче, пыльные туи со звездчатыми голубыми шишечками. Асфальт был разбит, проехал встречный «Запорожец», потом грузовик, в кузове терлись друг о друга длинные доски…
– Здесь вообще есть какая-то промышленность? – спросил он, чтобы прервать затянувшееся молчание.
– Молокозавод, – удивился водитель. – Мебельная фабрика. Только это не здесь, а в Буграх. Еще завод удобрений есть. А что?
– Ничего, – сказал он, поняв, что разговор получился тупой.
– А сам-то ты кто по профессии? – подозрительно спросил водитель.
– Я госслужащий, – сказал он неопределенно. – Сейчас в отпуску.
– Путешествуешь, значит?
– Да. По родному краю.
– Дурацкое занятие, – сказал водитель.
Женщина на заднем сиденье молчала, он видел в зеркальце ее лицо, она смотрела ему в затылок и беззвучно шевелила губами. Он подумал, что, раз он видит ее лицо, она должна точно так же видеть его. Не себя, а его.
Самые высокие дома тут были пятиэтажки, желтовато-серые, с облупившейся краской. Рядом с песочницей возвышались, накренившись, ржавые железные столбы, между ними висело на натянутых веревках белье. На балконах тоже висело белье, полосатые половички свешивались через перила.
За оградами в палисадничках алели каплями крови неистребимые сальвии, над ними возвышались непременные подсолнухи.
Пятиэтажки остались позади, двухэтажные бараки – тоже, домики сначала шли какие-то пыльные, с покосившимися заборами, потом почему-то чем ближе к окраине, тем богаче: в пестрой кафельной плитке, с причудливыми резными наличниками. В садах проседали под тяжестью яблок разлапистые яблони с темной листвой и белеными, словно светящимися в зеленом полумраке стволами. Яблоки были тугие, темно-красные, с восковым блеском, такие, что ему вдруг остро захотелось есть, и рот наполнился слюной.
– Тут остановиться где-нибудь можно? – спросил он. – Поесть.
– Раньше надо было думать, – сказал водитель.
– А если за мой счет?
– На своей машине надо было ехать, – сказал водитель сердито. – Вот и останавливался бы где душе угодно. Что, машины нет?
– Есть, – сказал он, – только она в ремонте. Поломалась.
Все-таки водитель остановился у придорожного кафе «Калинка». Кафе почему-то везде называются одинаково, словно есть неведомое тайное распоряжение с названиями кафе особо не выдрючиваться, к которому прилагается утвержденный список названий. И это в местах, где населенные пункты называются Болязубы и Небылицы.
Тем не менее кафе оказалось неожиданно хорошим, он понял это уже по фурам дальнобойщиков на стоянке; среди дальнобойщиков тайные знания о качестве придорожных харчевен передаются быстро и эффективно.
Здесь даже были скатерти, а не клеенки, белые в красную клетку. Женщина в таком же клетчатом фартучке подала очень горячую солянку, затем отбивную с жареной картошкой. Он заказал пиво, понимая, что создает сам себе проблемы, но пива почему-то очень хотелось. Тем более что светлое пиво тут тоже было очень хорошее.
Их спутница сидела за соседним столиком и ела какой-то салатик. Возможно, подумал он, у нее не очень хорошо с деньгами?
Но угостить и тем более подозвать к своему столу не решился, да и не очень хотел, честно говоря.
Водитель «жигуленка» быстро выхлебал свою порцию солянки и занялся огромным бифштексом с яйцом, который он заказал на дармовщину. Наверное, ему обидно, что я пью пиво, а он – нет, подумал он и с удовольствием отхлебнул еще глоток.
Он рассчитался с официанткой, сходил в грязноватый туалет сбоку от кафе и вернулся к машине. Водитель уже сидел на месте, рассеянно постукивая пальцами по баранке и слушая омерзительное, как название «Болязубы», идиотически бодрое:
Пусть морозы, дожди и зной,
Мне не надо судьбы иной,
Лишь бы день начина-а-ался
И кончался тобой!
У него появилось острое ощущение, что он провалился лет на двадцать назад, впрочем, тогда они тоже не слушали такую дрянь. Тогда они слушали «Битлов». И «Джезус Крайст, суперстар»; Джезус Крайст, Джезус Крайст… ху тат-та-та-тата сэкрифайзд…
Женщина появилась со стороны придорожного сортира, она на ходу протирала руки бумажной салфеткой.
– Поехали, что ли? – спросил водитель равнодушно. – Мне еще вернуться надо до вечера.
– Да, – сказал он, – конечно.
Выпитое пиво приятно плескалось в животе.
В окне уплывали назад телеграфные столбы, на проводах сидели рядком небольшие птицы, сверкающие, как драгоценные камни, их грудки отливали на солнце синим и зеленым.
– Это кто? – спросил он, внезапно заинтересовавшись.
– Где? – спросил водитель.
– На проводах сидят?
– Птицы, – сказал водитель.
– Это выводок зимородков, – сказала женщина, не оборачиваясь. – Молодняк.
– А, – ответил он зачем-то, – спасибо.
Зимородки остались позади. На проводах сидели буроватые, словно припорошенные пылью ласточки, какая-то мелочь с хохолками, стрижи, агрессивные, словно росчерк начальственного пера.
Тут вообще много птиц, подумал он.
Он начал почему-то вспоминать, каких птиц вообще знает, вернее, какие водились в городе его молодости – удоды, иволги, кто еще? Свиристели, кажется? Снегири? Скворцы? Те же ласточки? Он помнил обрывы, изрытые их гнездами, почему-то их обычно сравнивают с дырявым сыром, хотя совершенно не похоже. Дятлы еще водились. Он помнил сухую, частую барабанную дробь их клювов. Голуби, конечно, но еще горлицы, кольчатые горлицы, которые так странно, почти страшно воркуют, а местные алкаши уверяют, что они кричат: «Буты-ылку! буты-ылку!» Он подумал, что давно не видел горлиц. И не слышал.
Он протер глаза, столбы мелькали за окном, линия проводов то поднималась, то опускалась, птицы были как запятые в унылой дорожной песне.
Они съехали на грунтовку, машину стало подбрасывать, далекий лес на горизонте колебался отчасти поэтому, отчасти от зноя; поток горячего воздуха поднимался от земли, возникали воздушные линзы, через них каждая травинка на обочине казалась очень большой и четкой; через ветровое стекло он видел две утопленные в высохший грунт темноватые колеи. В самой глубокой рытвине на дне блестела лужица воды, в ней плескались воробьи.
Он невольно задремал, торопиться было некуда. Бесцельный и бескорыстный покой этого места перемещался вместе с ним в прозрачной капсуле времени.
Проснулся он потому, что машина стояла. Это как в поезде, подумал он, спишь, пока поезд едет, мягко покачиваясь, и просыпаешься, когда он останавливается. Потому что поезд обязан двигаться, а если он стоит, это перерыв, промедление и непорядок.
Впрочем, может, их водитель просто захотел отлить. Ему и самому не помешало бы выйти; почки уже перегнали большую часть пива, и он ощущал, как давит разбухший мочевой пузырь. Женщина на заднем сиденье сидела выпрямившись, сцепив руки.
Он отворил дверцу и вылез из машины. Водитель опять копался в моторе.
– Перегрелся? – спросил он.
– А хрен его знает, – злобно ответил водитель. – Не едет.
Он отошел за высокие кусты бурьяна. Было оглушительно тихо, хотя меж листьями сновали пчелы, а в траве что-то цокало и тикало. Тишина была выше этого, она не зависела от таких мелочей. В небе парили крестообразные силуэты, но это были не самолеты, а ястребы.
Вернувшись, он увидел, что водитель открыл уже и багажник, а их вещи стояли у колеса, женщина тоже вышла и беспомощно глядела на него, словно ожидая, что он сейчас вмешается и все уладит.
– В чем дело? – спросил он скучным деловым голосом.
– Дальше не поеду, – сказал водитель, вытиравший руки ветошью. – Вот обратно кто поедет, прицеплюсь – и назад.
– А как же мы? – спросил он растерянно.
До самого горизонта, поднимаясь и опускаясь, шла колея грунтовки, пропадая за холмами. Звенели кузнечики. Стеклянистое тело зноя наполняло пространство от земли до неба.
– А вы пешком. Или, может, посадит кто.
– Тогда возвращайте деньги, – сказал он не столько для себя, сколько для женщины. На ногах у нее были лодочки со сбитыми каблуками, и остальная одежда не подходила для свободного путешествия по жаре; черная прямая юбка до колен и дурацкая кофточка с люрексом, наверняка синтетика.
Водитель бросил выразительный взгляд на лежащую в багажнике монтировку.
– Меня на буксире за спасибо не потащат, – сказал он. – А вам чего? Еще пара километров – а там от этой дороги отходит дорога на Болязубы. Туда свернете, а там уже недалеко.
Он знал, что в таких вот местах «недалеко» может быть километров пять, а может, и все десять.
– И сколько идти, – спросил он, – примерно?
– К вечеру дойдете, – равнодушно сказал водитель.
Вот зараза, подумал он, лучше бы я подождал автобуса до Головянки. Солнце припекало, и все ощутимей хотелось пить. Он вспомнил про съеденную солянку и подумал, что она была слишком острой.
Водитель оставил капот открытым и открыл все дверцы, «жигуленок» стал похож на растопырившегося жука.
Женщина взяла чемодан, он вновь мысленно чертыхнулся. Рюкзак у него был легкий и ловкий, и он, с некоторым неудобством по причине жары, все же мог передвигаться свободно, но женщина на каблучках и с чемоданом…
– Может, останетесь здесь, – спросил он, – а потом вернетесь автобусом?
– Нет-нет. – Женщина покачала головой, мотнув темными волосами. – Я с вами… Я сама понесу чемодан, вы не думайте.
– Я не думаю, – сказал он рассеянно.
Он подошел к чемодану, приподнял – тот весил так себе, терпимо.
– Там есть какие-то вещи, которые можно было бы переложить ко мне? – спросил он. – В рюкзак? Было бы легче.