– Инна! – на всякий случай крикнул он.
Она всхлипнула.
– Я заснула!
Она при этом изгибалась ужом, пытаясь вывернуться из веревок.
– Не хотела, а заснула. Простите.
– Это песьеголовые, – сказал он.
– Как они… как у них?
– Не знаю.
– Пока мы спали, они нас оглушили чем-то и связали? Или усыпили еще крепче?
– Наверное.
Женщина за его спиной опять закричала, громче, пронзительней, потом крик оборвался.
– Инна, вы можете развязать мне руки?
– Как? – спросила она безнадежно.
– Ну, я повернусь к вам спиной… вот так…
Он почувствовал спиной ее спину, руки у нее были стянуты веревками, точь-в-точь как и у него, она беспомощно подергала за узлы. Движение было бестолковым, словно у его запястий возился какой-то зверек.
– Нет, – сказала она, чуть повернувшись. Он почувствовал на щеке ее дыхание и касание легких волос.
– Нож! – вспомнил он. – На столе лежит нож!
Перекатываясь, он подобрался к столу и сел, опираясь о лавку, так, что голова его оказалась над краем стола. Со второй попытки ему удалось смахнуть нож подбородком. Нож упал в траву, он нащупал его ладонями связанных за спиной рук и ухватился за рукоятку.
– Порядок, – сказал он, подбираясь к Инне.
Он просунул лезвие под веревку, стягивающую ее руки, осторожно, чтобы не задеть кожу, повел вверх-вниз. Веревка лопнула и распалась. Повернувшись, он увидел, как Инна, потряхивая затекшими кистями, пытается развязать узел на ногах.
– Да нет же, – сказал он с досадой, – возьмите нож, разрежьте мне веревку на руках, вот.
Он вновь повернулся к ней спиной, подставив ей кисти, и почувствовал прикосновение к коже холодного лезвия. Он подвигал веревкой, чувствуя, как она поддается и распадается надвое, руки у него освободились, и он, обернувшись к Инне, перехватил нож и стал торопливо резать путы на ногах, у себя и у нее, не обращая внимания на то, что кисти рук слушались плохо, а пальцы были как чужие.
Когда он вскочил на ноги, он понял, что все кончено; пряничный домик пылал, охваченный красным языкатым огнем, хозяйки нигде не было видно, а на пороге горящего дома стоял гигантский песьеголовый, и девочка Люба болталась у него в руках, точно тряпичная кукла.
Сжимая нож в руках, он прыгнул вперед и, прежде чем песьеголовый успел освободить руки, ударил его ножом в то место, где собачья голова переходила в человечьи плечи. Нож прошел мягкое и уперся в твердое.
Кровь брызнула на него тугой узкой струей, заляпав футболку.
– Идиот, – сказал песьеголовый и начал медленно падать, роняя девочку.
Женщина в белой рубахе кинулась на него, ее скрюченные пальцы тянулись ему в глаза, он пытался ухватить ее за запястья и не мог, тогда он дернул головой, ногти скользнули по щекам, прочертив кровавые борозды.
Он пытался оторвать ее от себя, но она висела на нем, как куль с картошкой, совсем рядом он видел ее страшное оскаленное лицо, зубы блестели в свете пожара.
Вдруг она обмякла и ушла вниз; совсем рядом он увидел поросшую шерстью морду; в когтистой руке песьеголовый держал дубину. Он попытался схватить нож, который он выронил, защищаясь от женщины, но песьеголовый наступил на рукоятку огромной когтистой ногой.
– И не пытайся, – сказал песьеголовый.
Слова вылетали из пасти вместе с горячим смрадным дыханием.
– Иди, – песьеголовый подтолкнул его лапой, – иди вперед.
Песьеголовый был на голову выше и гораздо шире в плечах.
Он попробовал вырваться, но песьеголовый стиснул руку у него на плече; он чувствовал, как когти, прорвав футболку, вонзаются ему в плечо.
– Не дури, – сказал песьеголовый.
Он оглянулся, выворачивая шею, и увидел Инну, которую вел другой песьеголовый. Инна шла покорно, как заводная кукла.
В глазах у песьеголовых горели красные огоньки.
Что-то большое, темное выдвинулось из тьмы за их спинами, он с удивлением увидел телегу и бурую коротконогую лошадь. Лошадь, опустив голову, неторопливо обрывала стебли.
– Туда, – сказал песьеголовый.
Он вырвался и отскочил на несколько шагов.
– Что вам надо? – крикнул он с ненавистью. – Оставьте нас в покое! Я не хочу…
– Садись в телегу, – сказал песьеголовый.
Бежать, думал он лихорадочно, куда бежать? Девочка мертва, хозяйка мертва, проводника нет, не у кого спросить, не на кого надеяться.
– Куда ты побежишь, дурак? – равнодушно спросил песьеголовый.
– Я из-за реки, – сказал он потерянно. – Отпустите меня.
– Зачем человека убил?
– Человека?
– Да, ножом в шею. Он тебя трогал разве?
Он нервно хохотнул.
– Вы нелюди. Вы напали на… беззащитных. Убили. Нас связали. Зачем?
Песьеголовый подошел к лошади и потрепал ее по склоненной шее.
– Дурак, – сказал песьеголовый. – Где ты видел беззащитных? Думаешь, это мы тебя связали? Это они. Напустили сон и связали, а ночью отнесли бы к бабе каменной и выпили вашу кровь. Они охотятся на тех, кто из-за реки. Я знаю их породу.
– Кто? Эта малышка? Женщина? Ее муж должен был провести нас…
– Это ламии, дурак, – сказал песьеголовый. – Вас перехватили ламии. Они всегда крутятся возле реки, ждут горячей крови. А мужчин у них нет и не было никогда. Они вам голову задурили, морок навели. Мы искали, еле успели.
– Все вы врете, – сказал он устало. – Их разве трудно было найти? Вон, домик стоял, и огород, и все…
– Гнездо кожаное, – сказал песьеголовый, – они его таскают с места на место. Из человеческих кож, из костей… попробуй найди.
– Но они… они обещали нам проводника!
– Проводник – это я, – сказал песьеголовый.
Он приоткрыл пасть и вывалил наружу красный язык.
– Женя! – вдруг крикнула Инна. – Женя!
Он вздрогнул. Инна никогда не называла его так, и на миг ему показалось, что его зовет Ритка. Он начал беспомощно озираться и увидел Иннино лицо; совершенно белое, с расширенными глазами. Она увидела, что он смотрит, и рванулась к нему.
– Чемодан! – всхлипнула она.
Он поглядел туда, где догорал пряничный домик, теперь он был ни на что не похож: опадающая внутрь себя черная бесформенная масса. Качели под яблоней тоже горели как-то странно, пылающая доска раскачивалась взад-вперед, оставляя в воздухе плавный огненный след.
– Я не пойду! – кричала Инна, вырываясь из лап песьеголового, охватывающих ее руки кольцом загнутых когтей. – Без чемодана – нет, нельзя!
– Вот дура баба, эх, – прокомментировал тот песьеголовый, что стоял рядом с ним.
– Я схожу, – сказал он. – Я не убегу, честное слово.
– Пионерское? – спросил песьеголовый.
– Угу.
Он высвободился и пошел по направлению к горящему дому; в лицо тут же ударило нестерпимым жаром, от которого осыпались белым пеплом ресницы и брови.
– А нарушишь пионерское слово – бабе твоей глаза вырву, – сказал песьеголовый в спину.
В вытоптанной траве лежало что-то маленькое, черное и скорченное, он старался туда не смотреть, а чемодан стоял неподалеку, раскрытый, но совершенно целый. Все в нем было вперемешку, словно рылся кто-то любопытный и равнодушный, из надорванного пакета высыпались мандарины, яркие, точно китайские фонарики. Еще там были мужские джинсы и майка с портретом какого-то певца, несколько потрепанных книжек из «Библиотеки фантастики и приключений» и почему-то плюшевый заяц с барабаном. У зайца вместо одного глаза была пуговица.
Он затолкал все в чемодан и застегнул молнию.
– Вот, – сказал он, вернувшись. – Не волнуйтесь. Вот.
Инна мелко и часто закивала, а песьеголовый взял у него из рук чемодан и закинул на телегу. Теперь он увидел, что на телеге из-под дерюги торчали огромные ступни с выгнутыми когтями; это был тот песьеголовый, которого он убил ножом.
– Лезь, – сказал песьеголовый.
– Я так пойду, – сказал он. – Пешком.
– Дурак, – сказал песьеголовый. – У тебя ноги короткие. И у нее тоже. Садись, кому говорят!
Он забрался в телегу и сел, стараясь держаться как можно дальше от огромного тела под дерюгой. Инна умостилась рядом; ее нарядная кофточка была в грязи и саже, а юбка треснула по шву так, что виднелось белое бедро. Она стягивала шов руками; ей было неловко.
– Спасибо, – сказала Инна. Она смотрела прямо перед собой.
– Пожалуйста. – Он пожал плечами. – Но… зачем? Зачем таскать все это?
– Вы не понимаете. Они забывают. А там все, что он любил. Я покажу ему, он вспомнит.
Он вздохнул:
– Кто там у вас?
– Сын.
– Афган?
– Да.
Она помолчала.
– Он сам попросился, – сказала она потом. – Ему хотелось… казалось… что так можно вырваться. Что мы скучно живем, а это другая страна… что он посмотрит мир, дурень, ох дурень. Я его и не видела больше. Они вернули его в закрытом гробу.
Она заплакала беззвучно, только плечи тряслись. Он неловко погладил ее по спине. Телега, поскрипывая огромными колесами, катилась по пустой равнине, и песьеголовые шли рядом, вздымая ногами тучи серого пепла. На горизонте пылало пульсирующее багровое зарево, подсвечивая дальние тучи.
– Что там? – спросил он у идущего рядом песьеголового.
– У вас там взорвалось что-то, – сказал песьеголовый. – В прошлом году. С тех пор светится вот так.
– Чернобыльская АЭС? – удивился он. – Здесь, за рекой?
– Где ж ей еще быть? – Песьеголовый лязгнул зубами.
– Он любил читать про войну, – сказала Инна. – Про приключения.
– Да, – согласился он, – я видел книжки.
– Технику любил. Авиацию. Он летчиком хотел быть. А у вас?
Она слишком долго молчала и теперь не могла остановиться.
– Жена. И сын. Маленький.
– Можно взять только одного.
– Я знаю.
– Кого?
Ему не хотелось отвечать, но он первый начал этот никому не нужный разговор.
– Жену, – сказал он.
– Вы так ее любили?
– Да, – сказал он. – Да. То есть я помню, что я ее любил. Да.
– Я думала, с такими, как вы, никогда ничего не случается.
– Со мной ничего и не случилось, – сказал он. – С ними вот…