– Ранёхо, здорово, нынче, Захарваныч.
– Здорово. Да и ты, гляжу, не больно запозднилась.
– Да с моей-то лихорадкой, Осподи, тут запозднишься разе, – не стоит – пританцовывает Клавдея Пахомовна. – У вас в околотке ты её не видел? Вот где холера проклятушша, а! Стельна же, дура бестолкова, ни сёдня-завтре должна отелиться… ох! Вечёр как путню на пригон выгнала, сена как доброй дала, подсолила, ешь, говорю, матушка, отдыхай, готовься, милая, к отёлу, а она, морда нахальна… Утре встала, дай-ка, думаю, проверю, как сердце прямо чув… Ага, дак как жа! Не коровёнка, а сучончишка кака-то… простиосподи. Не бывало у меня ещё такой. Заворины рогами разметала – и дёру, дай Бог ноги. Ищи таперича… Трётся, наверно, где-то об быка, гуляшшая.
– Сама явится. Чё ты за ей бегать будешь.
– Как жа, дождёшься! Явилась – не запылилась. Кабы нормальна-то была. У всех коровки как коровки, а тут всё не как у людей. Ох, найду, ох, исхвош-шу, срамовку!
И покатилась Клавдея Пахомовна дальше, вглядываясь в улочки, заулочки и в окрестные лога и косогоры.
– Ну, Иж-Сорок-Девять, ну, мать бы её. Пошто коровы-то у неё всё такие бегучие?.. Как волки. Вроде уж и родову меняла, один хрен, рога в небо, глаза вытарашшат – и в лес. Стельна-нестельна… И медведь их не дерёт… а задерёшь, ага, такую… Правду говорят, какой хозяин, такова и скотина. Дак идь, видно, передаётся как-то? То ли чё через руки как, то ли через глаза… а может, от рожденья так: смотрит, смотрит на хозяина – и подстраиватся? Бык у Арынина, дак прямо вылитый Арынин… ну насмотрись-ка на такого… А это кто ещё такой там?
Захар Иванович подходил к брёвнам.
С незапамятных времён в деревне Шелудянка, Исленьского края, Бородавчанского района, Полоусновского сельсовета, на берегу речки Шелудянки лежат ошкуренные брёвна. Содранная с них кора успела уже превратитсья в груду бурой трухи, удобрившую землю и не один раз на день перетряхиваемую шелудянковскими рыбаками, разыскивающими в ней червей. И надо сказать, что напрасно они там не копаются: любит червяк сырые, прелые места.
Вряд ли какой житель Шелудянки и помнит, кто, когда и зачем приволок сюда эти брёвна. А приволок их сюда на тракторе Шелудянкин Петро лет пятнадцать назад для строительства моста. И если бы пятью годами позже, на Первое мая, Петро вместе с трактором не утонул в Яланском озере, спутав его со своим покосом, а тальниковый остров приняв за зарод сена, он бы забыть не дал.
Как раз напротив брёвен восемь лет назад в дно Шелудянки была торжественно вбита первая свая, а года через три после этого – другая. Более позднюю во время последнего ледохода вымыло и унесло, а ранняя, хоть и накренившись, так и стоит, кого успокаивая своей сопротивляемостью годам и стихиям, а кого и пугая – пугая тем же самым. Какой-то повеса нацепил на неё июньской, вероятно, белой ночью, когда отогревается земля, а дыхание перехватывает черёмуховым удушьем, женские трусы, увенчав таким образом немую сваю, как триумфальную колонну, трофеем в честь подвернувшейся победы. И теперь, сидя на брёвнах, мужики нет-нет да и поспорят о том, какого размеру этот трофей. В первое лето их появления, когда трусы ещё не выцвели, мальчишки, преодолевая буйный стрежень, подплывали к свае и после этого утверждали, будто видели на них этикетку с китайскими буквами. Некоторые мужики этому верили охотно, другие, сомневаясь, отвечали так: поди-ка, мол, попробуй различи с воды, какие там буквы – китайские или немецкие, – хотя, чёрт его знает, глаза-то у сорванцов вострые, может, и вправду разглядели.
Словом, картина на берегу Шелудянки и без моста далеко не унылая. Летом народ обходится бродом, что чуть ниже по течению, по которому даже курицы переходят на другой берег поклевать конопли, к зиме Шелудянка покрывается прочным льдом, а во время половодья от переплавщиков отбоя нет. Так что нужды особой в мосту у шелудянцев нет.
Зато есть теперь где мужикам коротать половину летнего времени. Тут вот, на брёвнах, шелудянковскими и захожими мужиками споро решаются самые острые вопросы внутренней, внешней и семейной политики.
Поднявшись в субботу в пять часов утра, Правощёкин Тарас Анкудинович пообещал жене «спал-кать обудёнкой» – так он и сам предполагал, но человек лишь полагает, располагает-то не он – и пешим ходом отправился в Бородавчанск за известью. В городе, возле бочки с пивом «Бархатное», Тарас Анкудинович повстречал нечаянно-негаданно своего однополчанина, которого не видел – шутка ли – три месяца, и, в гости им «силком» зазванный, просидел у него дома остаток субботы и всё воскресенье. А случилось так, что за одним с ними столом всё это время провёл и сосед однополчанина Заклёпа Василь Павлович, безумолку толковавший про «кобанчиков», про «свиноматушек» да про поросят и о том, как «по идее следовало бы любезных» их выращивать. Тарас Анкудинович слушал его и диву давался. «Слушай, слушай, что человек тебе вещает», – только и твердил однополчанин. А Тарас Анкудинович только и, брови вскидывая, спрашивал: «И как же это ты, Василь Палыч, позволь мне допытаться, умудряешься?» – «Шо как, шо как. Да очень просто. Я ехо, выродка, будь чуток и следи сюда, сажаю у хлеув, кормлю ехо, как дорохохо хостя, а апосля, следи сюда, внимания не ослабляй, шоб вынуть ехо оттуда, шо же я делаю, шо б ты подумал? A-а, то-то! Хлеув разбираю. Шо как, шо как. Вот тебе, хлопчик, и шо как». – «Да как же так-то, – спрашивает ещё больше удивлённый Тарас Анкудинович, – да я вот своего – хоть закормись, а, один хрен, его хребтом дрова можно пилить». А у Тараса Анкудиновича, оказывается, следил бы он туда, порода свиная не та, какую путёвому хозяину уже давным-давно бы трэба завести. Причём путёвый-то тут, а, было б откэль, дак и давно бы, мол, завёл уж. А ему, Тарасу Анкудиновичу, слушать, слушать надо, нос-то воротить ему негоже, дескать. А шо откэль, оказывается, шо откэль-то? – мол, покупай, и всех делов-то. Да где и у кого – их в магазине-то, таких, не продают, мол! Да у него, у Василь Палыча, дескать, и покупай. Дак, небось, дорого же? Хэ-э, а шо, мол, нынче дёшево! Воздух-то разве, да и тот – пока. Зато зараз, следи сюда, мол, и окупится. Дак продавай, за чем же, дескать, стало! Да и продал бы, мол, хорошему человеку, как говорится, и дерьма не жалко, только вот маленького-то нэма, всех расхватали, мол, с руками и с ногами, с копытами, можно сказать, вырвали – матка послед ещё съесть не успела. Есть, правда, двухмесячный кобанчик, а за эти, следи сюда, мол, два бессонных месяца у ехо столь было впихано корму и комбикорму и просто денех, столь туда силушки, здоровья и трудов было положено, шо… Да не жмись, не жмись ты, Василь Палыч, продавай двухмесячного, дескать, чёрт бы побрал его, за такого и деньгами не поскупишься. Да что уж тут скупиться, ты его, однополчанина, теперь послушай, видывал он такую породу и не только у него, у соседа. По два метра в длину, как крокодилы, встречаются. Он как-то с бабой и ребятишками, соврать те не позволят, на Украину к тёще в отпуск ездил, дак там, парень, растакие хряки гуляют, что своими глазами его видишь, а ушам своим не веришь. Калитку ему откроешь, так он уж входит-входит, входит-входит, ну, думаешь, язви возьми тебя, когда же он закончится. Ты уж поверь, Тарас, однополчанину. Тёща его, однополчанина, гуторила, что если взять его, хряка, да связать в лежачем положении и кормить так, то до трёх метров некоторые подлецы дотягивают. Да ну, уж он, однополчанин, и наскажет, – обмирает Тарас Анкудинович. А уж поверил бы, поверил. Если только тёща, та тут чё не наплела, но не он, не однополчанин, да и тёща у него баба такая, что языком зря молотить не станет: слово у неё – червонец царский. Они с женой как-то, без ребятишек…
Но Тарас Анкудинович уже не слышал своего однополчанина. Перед его глазами предстала родная ограда. Жена открывает ворота и зычно зовёт: «Боря! Боря!» А Тарас Анкудинович смотрит в окно и ждёт. И в воротах показывается огромная харя с огромными ушами, бороздящими землю. Вот харя скрывается в хлеву, специально выстроенном, а задних ног и хвоста так и не видно. Тогда Тарас Анкудинович забивает трубку, прикуривает и переходит к другому окну, переходит и обнаруживает, что вся улица забита народом. Мужики стоят, насупившись, пальцы себе кусают в злобе, а бабы руками всплескивают, ахают, глядят с презрением на своих мужей и, еле сдерживая стоны зависти, говорят: «Ну и Тарас, ну и специалист. Вот ведь этот и Тарас, всё он чё-нибудь да учинит». А вот вам, бабоньки, да и Тарас…
«Тарас, Тарас, Тарас, ты слышишь?.. Ты закусил бы хоть маленько… Свининкой вот хотя бы, что ли».
В воскресенье, около полуночи, двухмесячный боровок уже плакал надсадно над своей судьбой, брыкаясь в тёмном холщовом мешке. В два часа ночи, в понедельник, Тарас Анкудинович, спрятав в карманах магарыч – подаренные ему «на удачную дорожку» Василь Палычем две бутылки подкрашенного под коньяк самогону, взвалил на плечо брыкающийся мешок и прямой дорогой, зимником, через деревню Шелудянку, подался к себе на Козий Пуп. В пять часов утра он, миновав вброд речку, уже отдыхал на брёвнах и разглядывал висевшие на свае вылинявшие трусы, силясь – беспомощно с похмелья – представить носившую их когда-то хозяйку. Рядом с ним, около брёвен, лежал и нет-нет да и оживал изредка мешок холщовый, мало того, ещё и оглушал утреннюю Шелудянку противным, резким визгом, на который даже самая последняя, брехучая, пустая собачонка в деревеньке гнушалась отвечать.
В десять часов утра в прибрежном тальнике километрах в двух, вниз по течению, от брёвен, удобно устроившись на песчаной косе, сидели Захар Иванович Шелудянкин и Тарас Анкудинович Правощёкин. Расположившись неподалёку от них, под разлапистой талиной, азартно почёсываясь и сердито поскуливая, давил, клацая зубами, блох рыжий кобелишка. Искоса при этом посматривал рыжий кобелишка на своего нового хозяина, на его приятеля и на мешок, который тот держал подле себя.
На высокую, лысоватую от старости ель, что стоит, накренившись, на противоположном, крутом, берегу Шелудянки, прилетела ворона. Ветка, на которую опустилась любопытная птица, закачалась. От ветки отскочила взъерошенная, отсеменившая уже шишка, упала, легонько коснувшись воды, и, подхваченная слабым током плёса, медленно поплыла. Захар Иванович проводил её бесстрастным взглядом и решил нарушить молчание, затянувшееся было после второго стакана, но по правде-то сказать, и не стакана, а тщательно сполоснутой консервной банки, оставленной каким-то рыбаком, хранившим в ней червей когда-то.