– Тарас, вот как ты думашь: ежлив связать много-много – уйму, скажем – еловых шишек в такой вроде как ковёр-плот, можно будет на ём сплавить двухпудовую, к примеру, гирю? Или нет? – поинтересовался Захар Иванович.
– Нет, – не думая, ответил ему Тарас Анкудинович.
– А почему? – рассеянно глядя на плёс, спросил Захар Иванович.
– Да потому что, и дураку ясно, прогнётся и вместе с гирей уйдёт ко дну.
– А ежлив под него жердушек подстелить?
– Тогда уж чё, тогда жердей одних уж лучше. Зачем тебе ещё и плот вязать из шишек? Один хрен, что из иголок или булавок бульдозер мастерить.
– Ну, как сказать… А я вот чё-то думаю, ежлив уплести их рядов эдак в двадцать – тридцать, то и самому можно спокойненько куда угодно будет сплавиться.
Тарас Анкудинович не любил большой воды, боялся её, и потому, возможно, нервно передёрнулся.
– Вы, шелудянцы, стой же на яланцев, чудной народишко какой-то – всё вас пошто-то думать тянет, так и свихнуться же недолго – надсада та же ведь, что и физически… У нас вот один мужик, приезжий, правда, и свихнулся, парень… моментом, да, за будь здоров.
– Как это его так угораздило? – поинтересовался, оживившись вдруг, Захар Иванович.
– Тут, Захар, чтоб уяснить, дак с самого начала надо распетрошивать, а с конца-то – это… вон как к бутылке вроде с донышка подбираться. Ну, да одна уж язва, коли язык-то развязало… Есть у нас в деревне баба, Танька Правощёкина. У Таньки девка есть, в молодости ею нагулянная. И приехал к нам один вербованный, в возрасте уже сурьёзном, крови, похоже, что не нашей… оттуда откуда-то – из песков. Ну ладно. Значит, снюхивается он с Танькой, и сходятся они чуть погодя. Танька рада-радёшенька, что у неё мужик теперь, хоть и не нашенский, не козье-пуповский, но всё же… бабам-то – мужик – и ладно, чё вроде есть, хоть маленькое, да при ём – и хорошо, и что по закону всё, как у людей – уж это главное. А девка в семой класс тогда ещё ходила. Ну вот, в первую ночь не спит вербованный, не спит Танька, что и понятно, но и девка-то её не спит – подглядывает из своей комнатёнки и подслушивает – вместо стенки-то у них две занавески, пальцем раздвинул чуть да и… А дня эдак через три-четыре уходит Танька на ферму, значит, вербованный возле бани дрова колет, а девка в бане шшукой плешшэтся. Плескалась-плескалась да и стучит в оконце, дескать, иди-ка, тятя, спину мне потри. А мужик-то этот тихой уж шибко, робкой – и повиновался. Ну и как, а так, как надо – через девять месяцев, день в день, приносят бабы по сыну. И всё вроде ладно – и бабы смирились, и народ поутих, а мужик этот и давай думать, кто из них кому и кем теперь приходится. Он будто этим мальцам в любом случае – отцом, мальцы ему в любом случае вроде сыновьями. А вот Танька дочкиному сыну – тёткой или бабушкой, и девка эта материному сыну – сестрой или тёткой, и ребята эти сами меж собой – то ли братья, то ли дядя с племянником? Да и для самого она, девка, – не то падчерица, не то жена? Как дойдёт до этого в своих разборках, и ну головой об стену – лупится, лупится, а, один хрен, распутать не может. Вот и – баста! – сковырнулся.
– Ну и нашёл о чём, тоже мне, думать. Сами бы разобрались…
– Ну дак и я об этом же.
– Хе, а действительно, Тарас, он одному-то вроде как отец, ну а другому – и отец, и дедушка, выходит, да? Так ведь?
– Э, нет, Захар, давай-ка лучше не об этом, – перебил Тарас, плечами передёрнув.
– Давай, – согласился Захар Иванович и, на мгновение задумавшись, сказал: – А всё-ж-таки хорошо мы с тобой сделали, что сюда пришли, а не остались там, на брёвнах… Сам понимашь, народец у нас в Шелудянке ещё тот – оторви да выбрось, кто-нибудь бы обязательно пристроился. Тот же Арынин. А от Арынина отвязаться – что от мухи – пока промеж глаз ему как следует не треснешь, он не отстанет, нет, ага… – Кивнул Захар Иванович, а через какое-то время продолжил: – И чудной же всё-ж-таки мужик он. Как-то, в июле ещё, приезжат из города весёлый-развесёлый, словно пензию ему дали вдвое против обычного, за пьянку орден ли вручили. На брёвнах народ: в чём, Саня, дело, мол? Пень-жак, говорит, задарма купил, за тринадцать рублей, почти что ненадёванный. Точно что, пеньжачишко на ём, в каких бабы за ягодой да за грибами ходят. Радовался, ликовал, в доме-то будто свадьба месяц гужевала, денег на обмывку дарового товара по всей деревне назаймывал. Обмыл. И знашь, во сколь ему обнова эта выскочила?
– Ну?
– Да не в ну, а в двести рубликов.
– Ого!
– Ого… Тёлку на мясокомбинат свёл, чтобы с долгами рассчитаться.
– Да-а.
– А мне, падла, до сей поры пятёрку не отдал. И на глаза-то всё никак не попадатся… сдох будто, так бы и подумал, ежлив «концерт» его вчерась не слышал бы своими вот ушами.
– Да-а, – скорее вздохнул, чем слово вымолвил Тарас Анкудинович, про известь вспомнив, может быть, про поросёнка ли. – Каких только земля наша не носит.
– И всё-ж-таки смешно, – сказал Захар Иванович.
– Чё смешно? – спросил Тарас Анкудинович.
– Да то – откэль ты знашь, что девка Танькина спала за занавесками-то, за двумя?
– Да брось ты.
– Ладно.
Солнце бежало к своему зениту. Рыжий кобелёк мышковал, с визгом то исчезая в норе по грудь, то выбираясь на свет и виновато озираясь грязной мордой: мол, пока нет, но, один хрен, мышку эту я добуду. Совсем уж редко похрюкивал и дёргался мешок. Ворона, всё разузнав и пронюхав, покинула ель и полетела, вероятно, по подружкам. Место её занял дятел. И вот тут-то уж – как из дырявого кулька – в речку посыпались кора, труха и шишечная шелуха.
А мужики пили самогонку, дивились каждый про себя прочности дятловой головы и никуда при этом не спешили.
– У этого, наверно, и похмелья не быват, – сказал захар Иванович.
– У дятла-то?
– Но.
– A-а. Да, этот не свихнётся – мозги на сотки-гвозди, видно, приколочены.
Помолчали сколько-то, а после:
– Тарас, а ты скажи-ка мне, – спросил Захар Иванович, – где населенье больше, в Левощёкиной или в Правощёкиной?
– А всё как-то поровну держалось. Да вот, девка моя, Любка, на сносях, если за эти дни не родила… обгоним, может… Правда, говорят, и в Левощёкино одна бабёнка в положении и вроде как наизготовке. Всё как-то поровну: там две тысячи и у нас столько же. Ну, когда в одной деревне кто-нибудь помрёт, другая на какое-то время перегонит, пока в ней то же кто-нибудь не… это дело.
– A-а, ну дак это ещё ладно. У нас одни уж скрипуны лишь и остались. Мы скоро всех опередим. Ялань – какое было уж село – волостное, дак и там, я нонче поглядел, бичи одни только и бродят, а коренных-то – раз, два, три – да и обчёлся. Ну а Евсевий-то ещё живой ваш или нет ли?
– Наш или левощёкинский?
– Да тот-то, знаю, что живой. А ваш, глухой-то?
– Живой. Чё ему?.. Тут с ём нынче внук, или уж правнук он ему, такую шутку отмочил. Спит-то на лавке он, Евсевий, атараи всё свои у лавки ставит. Належится, ноги спустит, в тараи их всунет – и двинулся. Так-то как пень глухой, а когда спит, там хоть в дуду дуди под самым ухом – глаз не откроет. Ну, а внук, или уж правнук-то, взял да и прибил тараи к полу. Евсевий выспался, сел, ноги – в тараи, поднялся, пошёл – и головой-то аккурат в таз с ополосками.
– Хэ-э-эх-хэ-хэ, хороший внук. Ну, жиганьё. А сколько лет-то?
– Да девяносто с лишним, если уж не сто.
– Да нет, мальчонке-то?
– A-а, этому… тому лет десять.
– Вот, варнаки, смотри, чё утворяют. Дед-то не захлестнулся хошь, упал-то как, не дошеверёдно?
– Нет. Жилы только потянул да нос расквасил. Месяц, однако, не на ходу был – внучёк его на тележке по ограде выгуливал. А уходил в субботу утром вот, часов в пять, гляжу, опять на лавочке, около дома-то, сидит. Может, конечно, с вечера ещё его там забыли?
– Да-а, – протянул Захар Иванович.
– Да-а, – как эхо, повторил Тарас Анкудинович.
– Хороший внучек.
– Куда с добром.
И оба надолго уставились на водную гладь Шелу-дянки.
Но через четверть часа от затянувшегося рассеянного созерцания отвлёк их мешок, вернее, поросёнок, почти сутки уже из мешка не выглядывавший. Собрав в лёгкие воздух, какой только можно было там, в мешке, собрать, боровок заголосил протяжно и задёргался. И тут же, словно по команде, с водной глади мужики перевели взгляды на мешок.
– Тише, зараза, наведёшь ещё на нас Арынина – он же разведчик бывший! – встрепенулся Захар Иванович и тут же поинтересовался: – А где, у кого ты отхватил такого громкого-то?
– Да у Заклёпы, у Василя Палыча. Не слыхал ты про такого?
– Вроде нет, не доводилось.
– Известный свиновод. Говорит, порода какая-то особая, до двух метров в длину дорастают. Напоследок, правда, когда бутылки эти всовывал, по секрету мне сказал, чтобы ни в коем случае не называл его я нашим именем, а то до обычного, мол, дорастёт и остановится.
– Да?! Смотри-ка ты… А так-то это почему?
– Не знаю. Сказал так да и всё, а объяснять не стал, а мне и спросить-то вроде как неловко было.
– Интересная фамиль – Заклёпа-то…
– Да уж куда ещё чудней-то.
– Может – и прозвишшэ… Э-ка, Тарас, а ты послушай, может быть, так оно и есть. Ты яланского-бригадира, Ваську Плетикова, Серафимыча-то, помнишь?
– Конечно, помню, как не помнить. Мы с ём вместе на Дальнем Востоке служили. И демобилизовались в один день. Помню, помню, как не помнить.
– Так вот, послушай-ка, есть кобелинау него, ростом с телёнка доброго, ей-богу. А назвал он его Гитлером. Причём, падла, и мордой фюрер вылитый. Чё-то в этом, видно, есть. Натура, может, ихняя менятся, пока под кличку-то подлаживатся? Не знаю. А Гитлер, настоящий-то, не Васькин, как говорят, два метра с лишним ростом был.
– Ну, зря же врать мужик не стал бы, – оживился Тарас Анкудинович, будто до этого сам крепко сомневался, а тут поверил окончательно. – К тому же уж и пьяный проболтался, трезвый-то был, может, и скрыл бы. Сейчас, наверное, жалеет, если помнит? А я теперь и думай вот, как паразита этого назвать мне, чтоб не по-нашенски-то было?