Писцы при описании деревень пользовались выписками (сотными) из предшествующей переписи, которая проводилась в 1565 году писцом Иваном Невежиным. Ссылки на эти выписки позволяют сделать вывод, что вокруг деревни Новошино сформировался куст деревень – небольшая волость. Видимо, не случайно значительно позже деревня Новошино стала центром сельсовета. Впрочем, слово документу: «Да, старые пустоты: пустошь, что была деревня Шадрино на реке Устье, было по сотной Ивана Невежина 1565 году два двора крестьянских, хоромы развалились… те крестьянские пустоши пустые места и переложная земля, и сено запустело до Иванова же письма Невежина за шесть лет (в 1549 году), а ныне поросла большим лесом…»
Забегая вперед, скажем: деревня Шадрино возродилась и дожила до наших дней, а место деревни Бораково трудно установить – о ней напоминает разве что название урочища.
Какие выводы можно сделать? На примере этого описания можно утверждать, что наши деревни древние, корни их уходят в начало XV века. Сама деревня Новошино название получила как «Новая», в отличие от близлежащих деревень Синники, Васьковская, Тарасовская и других деревень, под общим названием волости «На Березниках».
По Устьянской уставной грамоте 1539 года в Устьянских волостях значатся «110 деревень, а дворов в них 221 двор». По Писцовой книге 1645 года – 294 деревни, 1175 дворов. В состав Устьянских волостей входили деревни по рекам Устье, низовью Кокшеньги, Вели, Пежме и частично в верховьях Ваги. Устьянские волости были составлены из земель, не лежащих компактно в одном месте, в этом их особенности. Для нас здесь важно другое – даты. За столетие – с 1539 по 1645 год – количество деревень удвоилось, а количество дворов в них выросло в 6 раз. Конкретно про деревню Новошино можно утверждать, что она возникла не позднее начала XV века. Все деревни значительно позже стали большими. По десятой ревизии 1858 года деревня Новошино насчитывает 20 дворов, 74 мужчины и 81 женщину, деревня Шадрино – 8 дворов, 42 мужчины и 34 женщины. В начале ХХ века в деревне Новошино было 59 крестьянских дворов, мужчин – 149, женщин – 151, пашни – 156 десятин, покосов – 146 десятин, лошадей – 50, коров – 87. Это был период подъема моей деревни.
Однако переходим к более раннему периоду. В те времена торговля была до крайности ограничена: сбыт пушнины, закупка соленой рыбы, за которой ездили на берега Белого моря, торговля железом и кой-какими мелочами домашнего обихода и быта, кроме оловянной посуды, серебряных колец и сережек, пороха и свинца. Водка и соль были предметами государственной монополии, продавались только на казенных «кружечных дворах» и складах. Но и та убогая торговля, какая существовала, была задавлена пошлинами и мытными сборами. За все виды торговли взимались пошлины, как с продавцов, так и с покупателей. Каждая мена и продажа даже между крестьянами одной деревни давала доход казне.
Еще большим злом были мытные сборы. На всех дорогах, мостах, переправах, границах уездов, на городских въездах – были устроены заставы, где видели или царские чиновники, или лица, скупавшие у государства данную заставу – «мытари». Эти мытари, по словам царя Алексея, «…подобные прежним окаянным мытарям и прочим злодеям», брали с каждого пешего и конного мытные пошлины.
Существовали казенные таксы мытных сборов, но часто мытари не обращали внимания на эти таксы, а драли с кого сколько могли. Царь Алексей констатирует, что в результате этой системы «торговые люди торговых промыслов отбыли, а иные многие обеднели, меж домов и наших податей взятии стало целиком» (Тетради Мясникова[6] в Вельском уезде).
Река Устья тоже была обложена мытным сбором, называвшимся «проплавной деньгой», и откупалась крестьянином Шангальской волости Павловым (1619 год).
При Алексее и Федоре Алексеевиче принимались кое-какие попытки к улучшению положения торговли. Некоторые мытные сборы и пошлины были отменены и заменены «рублевой» пошлиной, которая называлась «десятой деньгой», т. к. взималась с каждого рубля торгового оборота по десять денег, т. е. 5 %.
Десятой деньги в Дмитриевской волости в конце XVII века взималось 3 рубля. Следовательно, торговые обороты волости достигали 60 рублей, или в деньгах довоенного времени – до 700 рублей. Обмен товарами происходил, главным образом, на ярмарках в Великом Устюге и в Благовещенске на Ваге. Особенно значительна бывала Благовещенская ярмарка. В 1670 году в Благовещенске было 118 лавочек, 15 амбаров, 53 постоялых двора и 2 таможни. Место, где проводилась ярмарка, было огорожено палисадом с одними только воротами и таможенной избой при них, чтобы никто не мог попасть на ярмарку, не уплатив таможенной пошлины.
Соль и водка составляли монополию государства и продавались в казенных кабаках. Строительство кабаков и складов, подвоз товаров, содержание сидельцев, охрана и даже растраты сидельцев ложились на население. Казна получала только чистый доход.
За пуд соли до 1646 года казна брала 10 денег, в этом же году цена соли поднялась до 40 денег за пуд. Население стало избегать употребления соли. Тысячи пудов рыбы сгнило у рыбопромышленников. Казна потеряла не только соляный доход, но и пошлину с рыбной торговли. Правительство вынуждено было снизить цену на соль до средней нормы.
Если говорить о ценах на другие продукты, то, например, в начале 1662 года рожь доходила до 25 рублей четверть, но это произошло не вследствие вздорожания хлеба, а вследствие падения курса медных денег, выпускаемых правительством Алексея Михайловича.
Судя по этим ценам, не нужно думать, что жизнь тогда была очень дешева. Они говорят только о том, что стоимость денег, их покупная сила была значительно выше современной. Этому способствовало отчасти то, что серебро тогда было очень дорогое; кроме того, вес рубля был значительно больше. Главной причиной дороговизны денег было отсутствие заработков. Существовавшие заработки оплачивались так низко, что даже указанные цены были неимоверно высоки по сравнению с ними. Высоки были эти цены и для крестьянина. Сравним, например, цену ржи, которую крестьянин предлагал рынку, и цену железа, которое он требовал от рынка. Оказывается, что за пуд железа он должен был променять две четверти, т. е. 18 пудов ржи, и это еще в городе Вологде, а где-нибудь на Устье эти «ножницы» должны быть еще больше, минимум в 2 раза, так что в Устьмехренской сохе пуд железа должен был стоить не меньше как пудов 40 хлеба, а пуд меди – около 300 пудов ржи, пуд слюды для окон – больше 200 пудов и т. д.
В Дмитриевской сохе заработков в то время почти не существовало, так как недостатков рабочих рук не было в связи с тем, что было много беглого элемента. Нанять работника можно было за 20 пудов хлеба на круглый год. Тогда же работали в основном за прокормление. Например, около Москвы в XVI веке годовая плата «казаку» была от 3 алтын до 1 рубля. Если эту цену применить для Устьмехренской сохи XVII века, то работник за целый год работы едва-едва мог бы купить полпуда железа и едва ли бы мог купить топор, сошники, косу.
Исходя из этих сравнений, мы должны признать, что жизнь тогда была чрезвычайно дорога, хозяйство рядового крестьянина не имело прочной экономической базы, он был вечным рабом нужды, кулака и государства. Одни только «сильные разбойные люди» были независимы, по крайней мере, от двух последних властителей.
Из промыслов в Устьмехренской сохе существовала одна охота за пушным зверем. Даже смолокурение еще не было распространено. Из всех Устьянских волостей только Чадромская волость занималась им с издавна, еще со времен Великого Новгорода.
Нравы, обычаи, быт жителей Устьи
Русские XVI–XVII веков были народом невежественным, нечистоплотным и крайне нечестным. Европейцев поражали и отталкивали эти их качества. Подобные выводы сделали Р. Ченслер, Антон Джевкинсон, Т. Равдольер, которые в разные времена посещали разные районы Московского государства.
В оправдание этого огрубения нравов и расхлябанности нравственных устоев приводится обыкновенно влияние гнета татарщины и другие невзгоды русской истории, но это едва ли верно. В новгородских владениях татарщины не было, а нравственный уровень населения был не выше.
Несчастье русской народности не в том, что она пережила татарщину, а в том, что она не пережила религиозной реформации в том возрасте, когда реформация была возможна. Возможна же она была в XV–XVII веках, когда в Новгородской области появились разные рационалистические секты. Вместо реформации она пережила новый прием византийщины через патриарха Никона.
Следует отметить, что церковная реформа патриарха Никона, предпринятая в 1650–1660 годы, касалась комплекса богослужебно-канонических мер в Русской Церкви и Московском государстве, направленных на изменение существующей тогда в Москве (Северо-восточная часть Русской Церкви) обрядовой традиции в целях ее унификации с современной греческой (во времена Никона). В результате Никоновская реформа расколола нацию: на более устойчивых и менее устойчивых. Более устойчивые и честные перешли в сектантство, а менее устойчивые, покладистые стали православными.
Исторический словарь трактует сектантство как принадлежность к сектам – ограниченным группам, отпавшим от вселенской церкви и жестко требующим признания правоты своего вероучения и связанной с ним морали и образа жизни; при этом отвергается как ложное все, что относится к вере и жизни за пределами секты.
Совершенно очевидно, что преследования раскольников правительством только окружили их ореолом мученичества, страдания за истину, ореолом героизма, а эти проявления человеческого духа всегда привлекали и будут привлекать человеческие сердца. В Дмитриевском архиве сохранилось мало документов, относящихся к XVII веку. В нем нет никаких указаний на отношение населения к расколу, но, судя по данным XVIII века, следует полагать, что отношение к расколу было самое сочувственное. В лесах Дмитриевской волости встречалось много следов старых поселений, о которых ни архив, ни предания ничего не говорят. Следует полагать, что это скиты и раскольнические поселения XVII века.