Но я все-таки боюсь мать Рафаэля. Может быть, потому, что она похожа на мадам Леонс? Может быть, потому, что она тоже не обращает на меня никакого внимания, а в тех редких случаях, когда она смотрит, как я играю с Рафаэлем, во взгляде ее проскальзывает жестокость и недоверие?
Рафаэль, по-видимому, любит ее. Он зовет ее мама Нини́, и поэтому я подозреваю, что она ему не мама, а бабушка. Значит, она не может быть плохой женщиной. Сам же Рафаэль очень добр ко мне.
— Жаль, что ты не бываешь здесь по воскресеньям, — говорит он, — мама Нини печет пирожные и дает нам мыть и вылизывать все миски и плошки, в которых она готовит конфеты и крем. Представляешь, как это вкусно!
Иногда мать отдает ему непроданные пирожки, и он обещает поделиться со мной при случае.
Рафаэль многому научил меня: игре в шарики, в серсо́, в классы, в камешки.
Удивительно, как много игр он знает. В школе на перемене все хотят играть с Рафаэлем. Каждый рвется в команду Рафаэля. Он бегает быстрее всех, когда мы играем в разбойников и жандармов. Он никогда не ушибается, падая. И потом, все его слушаются! Но как я огорчаюсь каждый раз, когда учительница наказывает его. Потому что на уроках Рафаэль страшный непоседа и болтун. На чтении, на письме, на арифметике учительница всегда находит предлог сделать ему выговор и отхлопать его бамбуковой палочкой по ногам или по пальцам. При этом Рафаэль не может удержаться от гримас и выкриков, разрывающих мое сердце.
Однако мне никогда не приходит в голову посоветовать Рафаэлю вести себя лучше. И на учительницу я тоже не сержусь.
Я просто страдаю за Рафаэля. Удары, которыми его награждают, болезненно отдаются во мне. И когда он плачет на скамейке, положив голову на руки, я, разделяя его боль, даю мысленное обещание, что это не повторится или что он больше не попадется.
Но Рафаэль скоро поднимает голову, — глаза его уже сухи, взгляд ясен. Увидев, что он развеселился, я тоже мигом успокаиваюсь.
КОЗНИ МАДАМ ЛЕОКС
Однажды, завтракая в коридоре, я услышал шарканье шлепанцев мадам Леонс. Я испугался и поспешно огляделся вокруг, не уронил ли я чего на пол.
— На́, — сказала мне мадам Леонс. Она протягивала алюминиевую тарелку, и я встал, чтобы взять ее.
— Спасибо, мадам Леонс.
Это были красные бобы с кусочком мяса. Удивленный и взволнованный, я принялся за еду. Но как только мадам Леонс повернулась ко мне спиной, я остановился. Хотя бобы с мясом очень вкусная еда, мне не понравился нелюбезный вид, с каким мадам Леонс дала мне их!..
Может быть, не так уж хороша эта пища? С самого первого дня я чувствую себя в присутствии мадам Леонс как собачонка. Нет, я не стану есть ее бобы с мясом.
Я поспешно давлюсь моими зелеными бананами, сваренными в воде, и кусочком рыбы, потом бегу через улицу и — бах! — выбрасываю содержимое тарелки в сток. Потом я чисто мою тарелку и отношу ее мадам Леонс.
— Ты даже вымыл тарелку! — восклицает она, по-видимому очень довольная и удивленная. — Это очень хорошо. Ты молодец! Так вот, — продолжает она ласковым голосом, — ты можешь сказать своей бабушке, чтобы она не давала тебе с собой обед. Я буду кормить тебя в полдень.
Значит, я ошибся? Мадам Леонс добрая женщина. А я ее так боялся! Какой я дурак, что не стал есть бобы и особенно мясо!
Ее предложение восхитило меня. Не столько мысль, что я попробую еще раз мясо с бобами, сколько предвкушение радости, которую доставит маме Тине это известие.
К тому же доброта, проявленная мадам Леонс, растрогала меня, обрадовала, заставила смотреть на мир новыми глазами.
Я поспешил на нашу улицу, чтобы поскорее сообщить бабушке радостную новость.
Нет, мама Тина не хотела мне верить.
Я, наверное, плохо понял. По ее мнению, мадам Леонс и так оказала ей огромную услугу тем, что разрешила мне завтракать в своем доме. Моя новость больше расстроила, чем обрадовала ее.
— Я не думаю, — сказала она мне, когда я ложился спать, — чтобы ты просил что-нибудь у мадам Леонс?
— Нет, мама.
— Точно? Ты уверен?
— Да, мама.
— Ведь я тебе даю достаточно еды, правда?
— Да, мама.
— Если мало, ты мог бы мне сказать.
— Всегда достаточно, мама.
Я даже часто доедал после уроков то, что оставалось от полдника.
В конце концов мама Тина решила: на следующей неделе она зайдет к мадам Леонс, узнает, что произошло, и в зависимости от обстоятельств извинится перед ней или поблагодарит ее.
И она предоставила это дело на волю божию.
Тем не менее на следующее утро она заставила меня взять с собой завтрак. Ночь не успокоила ее сомнений.
В полдень, придя из школы, я стоял в коридоре в ожидании, что мадам Леонс вынесет мне алюминиевую тарелку. Я был слишком обеспокоен, чтобы думать о ее содержимом. Обеспокоен и встревожен. Я сам не знал почему, да и не мог знать.
Скоро послышался шум шагов, и мадам Леонс, появившись в дверях, сказала мне:
— Ты здесь? Входи же, иди есть.
Я прошел через маленькую комнату, где я побывал в тот день, когда пришел сюда в первый раз с мамой Тиной. На единственном столе, стоявшем в ней, я оставлял каждое утро мой мешочек с обедом. Потом я последовал за мадам Леонс в соседнюю комнату, совсем темную, — кухню, без сомнения, ибо там был кирпичный очаг, стол, а на стенах висели кастрюли. В кухне стоял тяжелый запах жареного лука, прогорклого масла и вареных овощей. Мадам Леонс усадила меня на табуретку около стола, на котором стояли несколько чистых тарелок и стопки грязной посуды. Она сняла крышки с нескольких кастрюль на плите и зачерпнула из каждой большой ложкой. Потом она протянула мне ту же тарелку, что и вчера, и сказала:
— На, ешь.
И тут же ушла в соседнюю комнату, где было еще темнее, чем в кухне.
Наверное, там она ела, потому что через закрытую дверь был слышен звон вилок и ножей, и, по-видимому, со своим мужем, так как до меня доносился мужской голос.
Я никогда не видел мосье Леонса. Наверное, он возвращался с работы, когда я еще был в школе, и уходил позже меня.
Кухня мне не понравилась. Тут было слишком темно. Я бы предпочел оставаться в коридоре, как собачонка. Здесь я чувствовал себя как в тюрьме! Я не осмеливался жевать.
Мне захотелось убежать. Но и бежать я боялся.
Вдруг я услышал шум отодвигаемого стула и поспешно воткнул вилку в иньям с рыбой, лежавшие у меня на тарелке. От страха я давился кусками. Никто не вошел, но я машинально продолжал есть.
Кончив, я хотел было пойти к колонке вымыть свою тарелку, чтобы подышать свежим воздухом, поиграть с Рафаэлем и освободиться от гнетущего чувства, охватившего меня. Пока я раздумывал, снова послышался шум отодвигаемого стула и шарканье туфель мадам Леонс. Она вошла с тарелкой в руках и сказала мне:
— Ты кончил? Хорошо! Не окажешь ли мне одну услугу, мой негритенок?
— Да, мадам, — покорно согласился я.
— Так вот! — продолжала она. — Теперь ты помоги мне быстро вымыть посуду.
— Да, мадам.
— Пойдем, — сказала она.
Мы вернулись в маленькую комнату перед кухней. Мадам Леонс открыла дверь, выходящую на маленький мощеный дворик. Листва лимонного дерева, у подножия которого скопился куриный помет, не пропускала солнечный свет в узкое пространство, огороженное отсыревшей каменной стеной. Пять или шесть кур, запертых там, думали, вероятно, что их собираются кормить, и бросились нам навстречу.
В углу двора вода стекала из крана в красный бассейн, из него она переливалась в другой бассейн, поменьше, а оттуда в канаву.
Мадам Леонс положила грязные тарелки, кастрюли, стаканы, ложки и вилки в маленький бассейн и показала мне, как действовать: начинать со стаканов — намылить два пальца и сунуть их в стакан, а потом поворачивать, чтобы протереть стекло. Потом прополоскать их под стоком из большого бассейна и поглядеть на свет, не мутные ли они. Потом вымыть вилки, ложки и ножи.
Потом — тарелки. И, наконец, кастрюли, которые надо сильно тереть тряпочкой, смоченной в золе.
Я ужасно старался и с трепетом ждал прихода мадам Леонс. Проверив мою работу, она сказала, что все хорошо и что я действительно трудолюбивый мальчик.
На все это у меня ушло много времени. Пока я выбрался на улицу, Рафаэль уже ушел, и, как ни торопился, я опоздал на урок.
Вечером, когда я подтвердил маме Тине, что мадам Леонс накормила меня, моя бабушка была вне себя от радости и призывала благословения на голову этой великодушной дамы.
ТЯГОСТНЫЙ ПЛЕН
Мне никогда не запрещали играть. Поэтому время, которое я проводил каждый день в тесном дворике и сумрачных комнатах мадам Леонс, казалось мне пыткой. Я не мог отделаться от ощущения, что замурован глубоко под землей, откуда мне не выбраться. От мадам Леонс и ее невидимого мужа я ждал злых козней, сам не знаю почему. По правде говоря, со мной никто плохо не обращался в этом доме; они меня кормили, но я все равно боялся. Я всегда ненавидел и боялся мадам Леонс из-за унижений, которым она меня подвергала. Кухня угнетала меня. Я ел с недоверием, не решаясь проявить открыто свое отвращение. А горы посуды, мешавшие мне встретиться с Рафаэлем, принижали меня еще больше.
Лицо мадам Леонс не выражало доброты, и я был убежден, что все ее поступки зловредны. Мне хотелось пожаловаться на нее кому-нибудь… Какому-нибудь здоровенному дяденьке!
Когда посуды было мало, она заставляла меня чистить обувь. Две-три пары огромных башмаков и ботинки с длинным рядом пуговиц и острыми носами.
Первый раз, когда она поручила мне эту работу, я сообщил об этом маме Тине с большим огорчением, но осторожно, боясь проявить свое отвращение и возмущение.
— Это хорошо, — ответила мне она. — Мадам Леонс добра к нам, надо оказывать ей услуги время от времени.
И она снова призвала благословение божие и всех святых на голову этой достойной дамы.
Какое разочарование для меня!
Чистка ботинок казалась мне в тысячу раз горше мытья посуды. Может быть, потому, что теперь у меня совсем не оставалось времени на игру с Рафаэлем. Я уже привык расценивать мытье посуды как логическое следствие трапезы, а чистка ботинок после еды действовала на меня тошнотворно. Из-за нее я каждый день опаздывал в школу после обеда.