А я не мог найти слова для определения профессии моей бабушки. Если бы я осмелился сказать: «Она работает на плантациях», надо мной стали бы смеяться. Ученики лицея всегда смеются над такими вещами.
— Крестьянка, — выговорил я наконец.
Случайно пришедшее на ум слово выручило меня.
К счастью, больше вопрос о профессии моих родственников не возникал.
Но теперь больше, чем когда-либо, жалею я свою бабушку, видя, как она возвращается с поля, мокрая до нитки, или шарит по всем углам, когда ей не хватает одного су, чтобы послать меня в магазин за продуктами.
Она так и не оправилась после своей болезни. У нее одышка, боли в спине. После работы под дождем ее всю ночь трясет лихорадка.
Всю свою жизнь мама Тина заботилась о чистоте. Она любит порядок. Но в комнате у нее грязно. Напрасно стирает она свою подстилку, споласкивает посуду сразу же после еды, каждое утро подметает пол перед уходом на работу: комната остается такой же темной, закопченной, сырой, в ней пахнет гнилью, сыростью, подохшей под половицей жабой. Словом, в ней стоит зловоние, неотделимое от негров и нищеты.
Я не испытываю отвращения ни к неграм, ни к нищете, я просто стал лучше понимать свою бабушку.
Детям в моем возрасте свойственна беззаботность — но как мог я веселиться, видя страдания моей бабушки?
Наблюдая за мамой Тиной, я приходил к выводу, что с ней поступают жестоко и несправедливо.
Почему? Почему она не может жить в приличном доме, носить не рваные платья, питаться хлебом и мясом? Тогда бы ей не пришлось вести с самой собой длинные душераздирающие разговоры, от которых у меня щемит сердце.
Кто заставляет ее жить такой жизнью?
Наслушавшись сказок Вирея про скупых, я долго верил, что все люди, став взрослыми, могут заработать себе состояние и покупать все необходимое, но есть среди них скупые, которые прячут деньги, предпочитая плохо жить и питаться чем попало.
Долгое время я верил, что у мамы Тины спрятаны где-то под землей деньги, может быть целые мешки с золотом, и она нарочно не хочет их тратить. Как жаль, что я перестал в это верить!
Профессия мамы Тины приносила ей одни лишения и позор. Как и все работавшие на полях тростника, она была осуждена на медленную смерть.
При подобном положении вещей единственным моим утешением была мысль, что, когда я стану взрослым, маме Тине не придется больше работать на плантациях.
В таком настроении я вернулся в лицей к началу занятий.
В хозяйственном управлении лицея меня ждал большой сюрприз: учитывая мою успеваемость и поведение за предыдущий год, мне была определена полная стипендия. Вместо того чтобы вносить каждый триместр восемьдесят семь франков, я буду получать семьдесят пять франков в месяц.
Немного спустя произошло еще одно событие.
Как-то вечером я вернулся с занятий, и мы с мамой обедали за некрашеным столом, с которого она убрала на время белье. Вдруг стук в дверь. Обычно к нам никто не ходил, кроме соседки, которая всегда извещала нас о своем приходе криком.
Мать пошла открывать дверь, и я услышал ее радостный возглас:
— Элиза, это вы, моя милая!
Вошла прилично одетая негритянка средних лет. Мать сказала мне:
— Жозе, поздоровайся с мадемуазель Элизой.
Моя мать рассыпается в извинениях за беспорядок в комнате. Комната маленькая и тесная, кровать завалена бельем, приготовленным для глаженья.
Гостья извиняется за поздний визит.
— Но, — говорит она, садясь, — у меня к вам важное дело.
— Что-нибудь случилось? — спрашивает моя мать.
— Нет, — отвечает та, — просто я вспомнила о вас в связи с одним предложением, которое могло бы вас заинтересовать.
Мое любопытство было настолько возбуждено предисловиями мадемуазель Элизы, что я даже перестал есть.
— Э-бе! Так вот, — продолжала она, — вы помните Фирме́на, шофера Пайи́?
— Фирмен? — сказала моя мать. — Это тот, с кем вы разговаривали по вечерам у дороги?
— Он самый, — подтвердила мадемуазель Элиза. — Э-бе! У него серьезные намерения относительно меня, и мне кажется, мы с ним поладим.
— Я очень рада за вас. Он серьезный парень и, наверное, очень вас любит.
— О да, он очень ласковый, — согласилась мадемуазель Элиза. — Так вот: я выхожу за него. Мы будем жить у Эрмитажа, мы уже подыскали комнату. Он останется на прежнем месте, а я купила себе швейную машинку и буду подрабатывать шитьем на дому. А вы чем занимаетесь, Делия?
— Я изворачиваюсь как могу, беру стирку, — сказала моя мать, указывая на разбросанное повсюду белье.
— О, у вас немало работы.
— Две большие и две маленькие стирки.
— И сколько вы за это получаете? — поинтересовалась мадемуазель Элиза.
— За большие — шестьдесят франков в месяц, за маленькие — двадцать в неделю.
— Нелегко вам приходится, бедняжка!
— Еще бы! — говорит моя мать. — Поглядите на мои пальцы. А уж спина и руки — ни костей, ни кожи не осталось — один сплошной ревматизм… Но что делать? Мне надо растить ребенка. Ведь он учится в лицее!..
И она рассказывает Элизе, какой трудный год она пережила из-за восьмидесяти семи франков.
— А если вам подыскать хорошее место? — спрашивает Элиза.
— Вы же знаете, что я не могу поступить на место: куда же я дену сына?.. А беке с каждым годом становятся все требовательнее, все подозрительнее…
— Жалко, — произнесла Элиза, явно разочарованная. — Я хотела предложить вам свое место. Мосье Лассеру́ и слушать не хотел о моем уходе. Вы понимаете, я столько лет у него работаю. Но в конце концов он смирился, при условии, что я найду себе замену. И я сразу подумала о вас, моя дорогая.
Моя мать продолжает уверять, что это невозможно.
— Вы там получите не меньше, чем за стирку. Мосье Лассеру дает мне двести франков в месяц на еду, потом еще сто франков за уборку и стирку. И, поскольку он холостяк и обедает в клубе, я нахожу время стирать на Фирмена. Вы сможете тоже брать одну-две маленькие стирки. И потом, мосье Лассеру не из тех беке, которые придираются к неграм. Ему достаточно, чтобы его вилла содержалась в порядке. Такого места вы никогда не найдете. Он холостяк, у него в доме нет женщин, вокруг которых приходится плясать целый день, исполняя их капризы. Мне кажется, это место прямо создано для вас.
— Я не могу, — возражает моя мать. — Мне очень жаль… У меня здесь комната, вещи, я живу со своим сыном. Даже если хозяин разрешит мне ночевать дома, это будет слишком утомительно. Аллея Дидье на противоположном конце города. Ничего не выйдет.
Мадемуазель Элиза встает, раздосадованная своей неудачей, и уходит.
Мы снова принимаемся за еду. Меня отказ матери тоже расстроил. Во время их разговора я чуть не крикнул матери, чтобы она согласилась. И после ухода гостьи мне хотелось упрекнуть ее за отказ. Но я был несмел со своей матерью. Я недостаточно к ней привык и робел перед ней.
Посему я выразил свое неодобрение только тем, что надулся и не разговаривал с ней весь вечер.
На другое утро, передавая мне чашку кофе, мать спросила меня:
— Послушай, Жозе, ты слышал, что вчерашняя гостья говорила твоей маме?
— Да, мама, — ответил я, — ты должна была согласиться.
— А ты? — сказала мать, удивленная категоричностью моего ответа.
— Что ж! Я буду спать здесь один. Я не побоюсь.
— А кто тебе будет готовить?
— Я сам.
Мать ничего не ответила и задумалась.
Я тоже думал об этом во время уроков.
Почему мне хотелось, чтобы мать поступила работать на Аллею Дидье? Не знаю. Я хотел, чтобы она перестала стирать: я все время боялся, что она до крови сотрет себе руки, ее жалобы на боль в спине и плечах надрывали мне сердце. Она уедет на Аллею Дидье, там ей будет хорошо: руки ее отдохнут… По утрам я буду сам варить себе кофе, умоюсь и пойду в лицей. В полдень я пообедаю хлебом с маргарином, а в семь часов после уроков я буду готовить себе ужин — рис с шоколадом. Почитаю немного. Но недолго, чтобы не тратить зря керосин. А по четвергам и воскресеньям я буду ходить к маме в гости.
Не так уж это сложно. Я радовался в душе, что найден выход из положения.
Мой план совпал с планами моей матери — об этом я узнал вечером. С одной только разницей — я могу не варить себе кофе. Наша соседка, которая тоже советовала матери не отказываться от места, вызвалась давать мне каждое утро чашку кофе.
Мама Делия поспешила на Аллею Дидье сообщить мадемуазель Элизе, что она согласна поступить на место к мосье Лассеру.
Мать оставила мне древесного угля, провизии, мелкую монету, и я распоряжался ими так, как она велела.
В то утро, когда я впервые пошел навещать маму Делию на новом месте, Аллея Дидье понравилась мне еще больше, чем в первый раз, — тогда мы с мамой Тиной были в гостях у мамы Делии.
Аллея широкой лентой вилась среди зелени. Особняки и виллы были отделены от дороги рядами деревьев или живой изгородью; за деревьями виднелись цветники и клумбы.
Блестящие автомобили, в стеклах которых отражались светлые дома и деревья, бесшумно скользили вверх и вниз по дороге.
От сочетания солнца и свежести, тени и света, тишины и движения веяло благополучием и покоем.
Дом мосье Лассеру называется «Вилла Мано́», сказала мне мать. Мне доставляло удовольствие останавливаться у каждых ворот и изучать названия нарядных домиков. В одном саду негр подстригал кусты, в другом — полол клумбы, в третьем — подравнивал газон.
«Вилла Мано», украшенная башенками, стояла в глубине участка; к дому вела белая дорожка, окаймленная кустами роз.
Я робко пробрался к службам. Мать ждала меня на кухне. Она встретила меня с радостью не только потому, что ей было приятно увидеть меня после нескольких дней разлуки, но и потому, что ей приятно было принимать меня в такой обстановке. Кухня была светлая, в два раза больше нашей комнаты. На стенах висела посуда, начищенная, как зеркало.
Хозяин уже уехал в свою контору в центре города. Машины не было в гараже. Моя мать воспользовалась отсутствием хозяина, чтобы показать мне все владения.