— Да, это ложь, — подтвердил он. — Но все остальное — правда.
Я пришел в страшное волнение и даже чуточку отступил от окна. Мне казалось, что сердце у меня останавливается, а дыхание, напротив, с невероятным шумом вырывается из груди. Я понимал, что мне не следовало там находиться, что теперь, наверное, уже и мать беспокоится, недоумевая, куда я подевался. Однако на меня эта сцена произвела слишком большое впечатление. И уйти я уже не мог. «Нагулял дочурку!» Господи, каким же я был дураком!
— Что значит «все знают»? — спросила миссис Уайт у Фезер. — Все — это сколько? Скольких людей повеселило это известие? Многие ли от души смеялись надо мной, пока эта ирландская сука и ее проклятое отродье…
Я снова придвинулся ближе к окну и даже к стеклу прижался, ощущая у себя на щеке руку Эмили. Рука была очень холодной, но ее сердечко билось, как выброшенная на берег рыбка.
«Мама, пожалуйста, не надо! Папочка, пожалуйста…»
Никто, кроме меня, не мог ее слышать. Никто, кроме меня, не мог разделить с ней чувств. Я вытянул ладонь, растопырив пальцы, точно лучи морской звезды, и приложил к стеклу.
— От кого ты узнала, Кэти? — обратился к жене мистер Уайт.
Та выдохнула облачко сигаретного дыма.
— Тебе действительно интересно, Пат? — У нее уже не просто тряслись руки, ее всю колотило. — Тебе интересно, кто тебя выдал?
Скорчившись под окном, я только головой покачал. Я-то сразу смекнул, от кого она узнала. До меня дошло, почему мистер Уайт дал тогда моей матери денег, я понял, почему он с такой искренней жалостью смотрел на меня, когда я задал вопрос, не он ли мой отец…
— Ты лицемер, — прошипела Кэтрин. — Ты только притворялся, что любишь Эмили. Да ты никогда по-настоящему не хотел, чтобы она родилась. И никогда по-настоящему не понимал, какая она особенная, какая одаренная девочка…
— О нет, это я прекрасно понимал, — перебил мистер Уайт; теперь голос его звучал как обычно, то есть совершенно спокойно. — Но из-за того, что случилось двенадцать лет назад, я слишком много тебе позволил. Позволил прибрать нашу дочь к рукам, а ты превратила ее в какого-то фрика. Впрочем, после сегодняшнего представления я намерен раз и навсегда положить этому конец. Больше никаких интервью. Никакого телевидения. Девочке пора жить нормальной жизнью, а тебе пора научиться смотреть правде в глаза. Эмили — просто маленькая слепая девочка, которой очень хотелось угодить своей маме…
— Она не «просто»! Она не такая, как все! — дрожащим голосом воскликнула миссис Уайт. — Она особенная! Она одаренная! Я знаю, что это так! И пусть она лучше умрет, чем станет одной из них, из этих жалких детей-инвалидов…
Она не закончила: услышав эти слова, та, вокруг которой и разгорелся скандал, вскочила и закричала; это был отчаянный, пронзительный то ли крик, то ли плач, превращавшийся порой в оглушительный визг; этот вопль точно лазерным лучом взрезал действительность, придав ей вкус меди и гниющих фруктов…
Я даже камеру выронил.
— Мааааа-ааааа-ааааааа!
На какое-то время мы с Эмили стали единым целым. Близнецами. Двумя сердцами, бьющимися, как одно; я полностью слился с ней, а она — со мной. И мы узнали друг друга. А потом вдруг наступила оглушительная тишина. Словно резко выключили звук. И я отчетливо ощутил, что совершенно окоченел на этом морозе; я ведь простоял там уже час, если не больше. Ноги и руки онемели; по щекам текли слезы, но я почти не чувствовал их.
Мне было тяжело дышать. Я хотел уйти и попытался хотя бы сдвинуться с места, но оказалось, что уже слишком поздно: тело мое превратилось в застывший бетон. Тот недуг, которой обрушился на меня после смерти Бена, оставил меня совершенно без сил. Видимо, я стал слишком уязвимым — ведь я очень похудел за те дни и сильно ослаб физически.
Мне стало по-настоящему страшно. «Так ведь можно и умереть здесь, — подумал я. — И никому даже не известно, где я нахожусь». Я пытался позвать на помощь, но с моих губ не слетело ни звука; мои уста были словно парализованы ужасом. Я задыхался, все плыло у меня перед глазами… «Надо было слушаться маму, Брен. Мама всегда заранее знает, что у тебя ничего не выйдет. Мама знает, что ты заслуживаешь смерти…»
«Пожалуйста, ма», — шелестят мои губы, застывшие от холода, сухие как бумага.
Снег выпадает,
Ложится на землю
Слой за слоем,
Слой за слоем…
Тишина полностью окутала меня. Снег заглушил звуки, свет, ощущения…
«Хорошо, тогда позвольте мне умереть, — пронеслось у меня в голове. — Позвольте мне умереть здесь, под окном. По крайней мере, тогда я буду свободен. Свободен от той…»
Эта мысль всегда как-то странно возбуждает меня. Стать наконец свободным от матери и от всего, что с ней связано, — вот предел моих мечтаний. Я готов даже о Гавайях забыть. Итак, единственное, что мне нужно, это еще некоторое время провести здесь, в снегу. Совсем недолго, а потом я усну. И буду спать, спать без надежды и без воспоминаний…
Тут у меня за спиной раздался голос:
— Брендан?
Я открыл глаза и с трудом повернул голову. Это была маленькая Бетан Бранниган в красном пальто и шапке с помпоном. Она смотрела на меня из-за ограды, словно какое-то существо из волшебной сказки. Маленькая Бетан, также известная как проклятое отродье Патрика, как нагулянная дочурка, живущая в соседнем доме. Маленькая Бетан, тайну происхождения которой — многие годы тщательно хранимую — моя мать, должно быть, пригрозила Патрику раскрыть всем…
Бетан вскарабкалась на садовую ограду и заявила:
— Брен, ты просто ужасно выглядишь.
Снег совершенно лишил меня голоса. Я снова попытался шевельнуться и обнаружил, что ноги примерзли к земле.
— Погоди, я сейчас. Ты не бойся, все будет хорошо.
Бетан даже в свои двенадцать лет знала, как помочь человеку, попавшему в трудное положение. Мне было слышно, как она подбежала к входной двери и трезвонила до тех пор, пока из дому кто-то не вышел. Хлопнула дверь; снег со скрипом съехал с крыши и глухо упал на крыльцо.
Ночную тьму разрезал голос мистера Уайта:
— Что случилось, Бетан? Какая беда стряслась?
— Там мой друг, — взволнованно ответила Бетан. — Ему срочно нужна помощь.
Затем раздался истерический вопль миссис Уайт:
— Патрик! Не смей впускать ее в мой дом!
— Кэти, там кто-то попал в беду…
— Я предупреждаю тебя, Патрик!
— Кэти, перестань…
Вдруг ноги подо мной подломились, и я упал на четвереньки. Приподняв голову, я увидел Эмили — у двери, чуть под углом. Густой, как сироп, свет лениво изливался на белый, безупречно чистый снег. Эмили была в голубом платье, небесно-голубом, как одеяние Девы Марии; в тот миг я так сильно любил ее, что был бы рад даже умереть вместо нее…
— Эмили, — с трудом пробормотал я замерзшими губами.
И тут мир съежился до одной-единственной искорки; тяжелая волна холода полностью поглотила меня, но я еще успел услышать чьи-то торопливые шаги, кто-то бежал ко мне, и…
Все, пустота.
Больше я ничего не помню. Совсем ничего.
14
Время:00.23, пятница, 22 февраля
Статус:ограниченный
Настроение:опустошенное
У газетчиков весьма скудный лексикон. И правила его использования довольно строгие. Если пожар, то это всегда «багровое зарево», если светлые волосы, то «цвета шампанского», ну а блондинка заведомо глуповата. Убийства в газетных текстах неизменно «жестокие», словно есть убийства, совершаемые с состраданием. А смерть ребенка (лучше даже малыша) «трагична», без вариантов…
В данном случае написанное в газетах почти соответствовало истине; материнская любовь действительно была подвергнута жестокому испытанию; друзьям не удалось заметить признаков надвигающейся беды; муж не пожелал идти на уступки жене — в общем, нелепое стечение обстоятельств.
Как и с гибелью принцессы Дианы, в тот раз тоже обвиняли прессу. Впрочем, в мире таблоидов опубликовать статью на одну из подобных тем — все равно что пройти посвящение в рыцари; после этого тебя всюду приветствуют и называют по имени. Самый шик — когда в материале затронуты вопросы, связанные с Иисусом Христом, членами королевской семьи, рок-звездами, супермоделями и маленькими девочками, которых похитили или убили. В заголовках обычно используются безликие имена, лишенные фамилий: Хейли, Мэдди, Джессика; считается, что в этом есть определенная интимность, то есть автор как бы лично приглашает каждого выразить свое горе или негодование. Венки и ангелы, игрушечные мишки и груды цветов, в которых нога утопает по колено; слава Эмили переросла в ужасную трагедию, потрясшую Молбри.
Трагедию? Ну, в общем, да. У той девочки было все, ради чего стоило жить. У нее был талант. Красота. Деньга. Слава. С ее юной личностью уже было связано так много всяких легенд. Впоследствии они переросли в нечто, весьма близкое к настоящему культу. А волна всеобщего сострадания, вызванная ее смертью, выражалась в громогласных, без конца повторявшихся восклицаниях: «Почему именно Эмили? Почему не какая-нибудь другая девочка?»
Ну я, например, никогда не оплакивала ее. Как сказал бы Голубоглазый, в жизни бывает и похуже. Да и не было в ней ничего особенного, ничего из ряда вон выходящего. Голубоглазый ведь сам говорил, что она притвора — впрочем, слух об этом похоронили вместе с ней под белым надгробным камнем; смерть сделала ее неприкасаемой и всего лишь на шаг отстоящей от истинной святой. Разве можно сомневаться в чистоте ангела? А статус ангела Эмили был гарантирован.
Официальная легенда известна всем и почти не нуждается в приукрашивании. В тот вечер после своего триумфального выступления, устроенного телевизионщиками, Эмили с отцом отправилась навестить мать. И между ее родителями, которые временно разъехались и пребывали на грани развода, вспыхнула ссора; причина до сих пор никому не известна. А затем случилось то, что предугадать было невозможно. Молодой человек — почти мальчик, один из соседей Уайтов — свалился без чувств под окном их дома. Ночь была холодная, на земле толстым слоем лежал снег. Парнишка мог бы запросто замерзнуть до смерти, если бы его случайно не обнаружила одна маленькая девочка, его подружка, и не позвала бы на помощь. Видя, что мальчик совершенно окоченел и явно слишком долго пролежал в снегу на морозе, Патрик Уайт забрал обоих детей в дом и стал поить горячим чаем, а Фезер все пыталась выяснить, с какой стати эти дети вообще оказались у них в саду. Тем временем Кэтрин Уайт осталась наедине с Эмили — впервые за несколько месяцев.