Предисловие
В этой книжке автор просто и понятно описывает быт детей в старой деревне. С малых лет посылали ребят на тяжелую, непосильную работу. Ничего, кроме беспредельного труда, парнишка не видел. Его, как и его отца, эксплоатировал помещик, любивший пользоваться трудом детей, как самым дешевым. Детям не давали возможности учиться. Не было у крестьян денег. Да и работать надо.
Теперь у нас нет ни фабрикантов, ни дворян-помещиков. Крестьяне в союзе с рабочими отвоевали землю у помещиков. Крестьянину стало легче жить, свободнее. Под руководством и в союзе с рабочим классом и его Коммунистической партией хозяева страны, рабочие и крестьяне, строят новый мир.
Дети во многом могут помочь нашей партии и Комсомолу. Но основная работа для нынешних детей — это подготовка из себя новых борцов, новых строителей коммунистического общества. Для этого нужно учиться и работать, — теперь учиться можно. Учиться нужно. Этот завет нам оставил Владимир Ильич Ленин. А работать нужно со всем пионерским отрядом, коллективно. Мы должны изо всех сил стараться помочь нашим взрослым братьям и отцам в их борьбе за счастье трудящихся, дабы вновь не вернулись времена которые описаны в предлагаемых нашим юным читателям рассказах.
Трудное дело
Егорка всю жизнь говорил после, что ничего нет на свете труднее, как пасти телят.
Много он видел на своем веку всякой работы: работал до упаду и по крестьянству, живал в крючниках на железной дороге, был и в земляниках[1]; но особенно солоно доставалось на кирпичных заводах, куда он нанимался по летам вместе с односельчанами. Бывало, возит-возит там день — деньской тачки с глиной, так что к вечеру от натуги и руки и ноги онемеют и станут точно деревянными. Ночью не знаешь, куда их и положить.
Летом в жару, когда на ум нейдет никакое дело, а хочется забиться куда-нибудь в холодок и лежать без движения, когда только довольные мухи — жужжалы кружатся в воздухе и купаются в горячих лучах солнца, у кирпичников как раз идет самая горячая и спешная работа. В жару идет самая хорошая, спорая сушка кирпича, и рабочие стараются использовать ее в полной мере.
Работа на кирпичных заводах у всех сдельная, — что сработал, за то и получай, и они работают, что называется, не щадя своего живота. Сверху немилосердно палит солнце; раскаленный, насыщенный едкою пылью воздух сушит горло и вызывает жажду; тяжелая лямка режет плечи и тянет к земле. А подвозчики с опаленными облупившимися лицами, без шапок, с расстегнутыми воротами рубах, обливаясь потом, снуют взад и вперед с тачками по настланным тесинам и возят по-столько глины, что впору довезти хоть бы и доброй крестьянской лошади.
Изнемогая от жары и усталости, они останавливаются, переводят дух, вытирают подолом рубах пот с лица и жалуются.
— Ну и работка наша… настоящая каторжная! Тяжелей, кажись, и во всем свете не сыщешь. Иной раз и деньгам не обрадуешься.
Но Егорка не соглашался.
— Нет, это еще что за каторга… Тяжело у нас, слов нет, но еще жить можно. Настоящая-то каторга — это стеречь телят. Тут вот взял да постоял, отдохнул сколько ни-на-есть, а там — куда тебе… ни отдыху, ни сроку…
Много утекло воды с той поры, а Егорке кажется, что это было только вчера. Пред ним с поразительной ясностью вставало далекое прошлое всякий раз, когда на ум приходили телята.
Ему, как-раз в Егорьев день, исполнилось только тринадцать лет, когда он впервые вышел с телятами в поле. Вставало ясное улыбающееся утро; ярко зеленела молодая трава на лугу; сильно и приятно пахли распускавшиеся деревья; шумно чирикали воробьи, суетливо копошась на гумнах и задворках, горланили грачи, стараясь перекричать друг друга, а Егорка шел за своим маленьким стадом в новых лаптях, белых портянках и чистой рубахе, старался выглядеть взрослым.
Счастлив и доволен был Егорка своим положением. Он сознавал, что теперь не обузой, не лишним ртом служил в семье, а стал добытчиком, помощником отцу. Он делает дело теперь и зарабатывает деньги. Сознание своей полезности заставило Егорку в своих собственных глазах вырасти вершка на два. Да и занятие пришлось по душе Егорке. Хочешь сиди целый день, ничего не делая, хочешь — лежи, хочешь — резвись и играй, во что вздумается. Полная свобода. Никто за ним не смотрел, никто не кричал и не ругался, не давал подзатыльников и не драл за вихры. Сам себе большой, сам маленький.
Присутствие помощника, двоюродного братишки Кузьки, покорного и исполнительного мальчика лет одиннадцати, не только не тяготило его, но даже доставляло ему удовольствие. Он только и покрикивал на него: «Кузька, подай то-то, принеси того-то, сбегай туда-то».
Место пастбища для телят издавна отведено обществом в большой и красивой котловине, на берегу реки. Трава там родилась хорошая, — ее за все лето не успевали вытоптать телята, и они паслись покойно.
Ребятишки то спали, развалясь на мягкой траве, то удили рыбу, а то целыми днями барахтались в реке. Иногда они рвали полевые цветы и вечером вгоняли в слободу телят, с венками на картузах.
Егорка ничего не делал, своих прямых обязанностей не исполнял. Он возложит их на Кузьку. Уйдет далеко от стада какой-нибудь шалый теленок, Егорка кричит братишке:
— Кузька, поди подгони вон пестрого теленка, а то неравно не ушел бы во ржи.
Захочет Егорка пить, и хотя студеные ключи бьют из горы тут же, всего в нескольких шагах, но Егорка опять кричит своему подпаску:
— Кузька, сбегай за водой.
Вечером, когда наступит пора гнать скотину домой, Егорка опять приказывает помощнику:
— Собирай, Кузька, телят, пора домой их гнать.
Егорка шибко полюбил свое дело и иногда вечерами хвастался товарищам:
— О, у нас вот как хорошо, страсть. Купайся целый день в реке, только и делов. Мы рыбы одной сколько переловили, много раков.
Иногда Егорка лежал на спине, смотрел в небо и следил за полетом жаворонков.
— Гляди, гляди, Кузька, почесть до неба долетел? Не видать совсем стало.
— А, может, он залетел на небо? — спрашивал Кузька.
— Может-то, может. Чего-ж ему не залететь, только там загорожено, не пролезешь.
— Оно в роде потолка, небо-то.
— Да. Туда только святых пускают. Для них открывают…
Они даже оба с Кузькой поправились за весну, окрепли и выглядели здоровыми и бодрыми мальчиками. Да и как не поправиться? Им теперь, как работникам, давали по два яйца ежедневно, молока, простокваши или творогу, а когда дома варили что — нибудь особенное, сестренка Парашка выносила им в поле обедать. А главное — воля-то какая.
Иногда мать или бабка участливо говорили Егорке за ужином:
— Ох, малый, достанется же тебе с этими телятами! Измучат они тебя. Дай-кось, вот подойдут Петровки, они тебе покажут свою удаль.
Егорка никак не мог понять, как и чем будут мучить его эти ласковые ручные животныя, которые зиму жили в избах и спали чуть ли не вместе с ребятами.
— Ну да, вы наговорите. Ничего они мне не показывают, ходят и ходят себе по травке, а я полеживаю…
Но недолго длилось это беспечное блаженство Егорки, полное свободы и сладкого покоя. Настала и для него тяжелая страдная пора.
Зацвела рожь, распространяя сильный запах, от которого приятно кружилась голова. Телята стали беспокойней махать хвостами и как — то подозрительно и торопливо ходили по лугу. Егорка все — таки ничего не предвидел в этом опасного и иногда сердито приказывал:
— Кузька, поди-ка, вытяни вон черного теленка кнутом, чего он, леший, хвостом — то все мотает да кружится, как полоумный…
Но в одно прекрасное утро сбылись все опасения бабки и матери, и Егорка впервые понял, что телят пасти, действительно, дело далеко не шуточное.
День вставал жаркий и тихий. На небе ни одного облачка. Солнце, как расплавленным золотом, обливало землю лучами; во ржи сверкали зайчики; в небе, распустив крылья, плавали ястребы и коршуны; в воде плескалась рыба, выбрасываясь на поверхность, а в воздухе, как звуки струн, жужжали целые рои мошек. Телята перестали щипать траву, закружились и спешно заходили взад и вперед. Егорка насторожился.
«И впрямь, должно быть, задумали что-то недоброе» — и закричал подпаску:
— Кузька! беги скорее на тот бок, давай загоним их в воду!
Но только — что ребята защелкали кнутами, чтобы сбить телят в кучу и вогнать в реку, как они подняли хвосты и брызнули в разные стороны. Одни побежали на село, другие ударились во ржи, третьи в общественные огороды. Некоторые, как чумовые, то бегали по лугу, а то выскакивали на гору и неслись, куда глаза глядят.
— Кузька! Кузька! беги скорее, заскакивай их! — кричал он братишке, и сам во весь дух ударился ко ржам.
Телята с мутными бессмысленными глазами, с поднятыми на спину хвостами, бегали и мимо него, и навстречу, и перебегали ему дорогу. Егорка, как полоумный, носился, то утопая по горло во ржи, то скача по кочкам, то поднимая пыль по горячей дороге; кричал, ругался и хлопал кнутом.
— Куда вас шут несет, окаянные? Назад! — то визжал, то хрипел Егорка, гоняясь по полю.
Телята не обращали на него внимания и продолжали бегать, вытаптывая и хлеб и луга. Порою он останавливался в бессилии, беспомощно опускал руки, но точно вспоминал что-то и отчаянно выкрикивал:
— Кузька, загоняй! Кузька!..
Но Кузька так же бегал сломя голову и так же не мог ничего сделать с обезумевшей скотиной.
У Егорки помутилось в голове. Как в чаду, кружился он по полю, и ему казалось теперь, что бегают не только телята, но несется куда — то и поле с рожью, скачет дорога, прыгают кочки по лугу, скользит, как змея, река по крутым извилинам, а в этом вихре куда-то и зачем-то надо бежать и ему, и как можно скорее. Он падает, путаясь во ржи, колет и царапает себе лицо и руки, но поднимается и бежит снова.
К вечеру Егорка до того измучился, что насилу доплелся до дому. У него сгибались ноги в коленях, болели, отбитые беготней, подошвы, кружилась голова, и весь он чувствовал себя точно разбитым. Но телят он и половину стада не пригнал в слободу. Он даже не знал, куда они девались.