Но за все эти волнения, беготню и усталость в слободе Егорке еще и досталось не мало.
— Ты что же это, бесенок, с рожью-то нам наделал? — встретил его в начале улицы суровый мужик, толстосум Илья Никитин. Его даже и мужики побаивались, — до того он был суров и прихотлив, — а Егорка прямо задрожал весь от страха при взгляде на его злое лицо с рыжей окладистой бородой и большими выпученными, как у рака, глазами. — Что же тебе, сопливому, затем жалованье — то платят, чтобы ты хлеба травил, да вытаптывал?!
Он схватил Егорку за волосы и начал трепать, приговаривая:
— Не разевай рот, паршивец; смотри за чем приставлен… смотри…
Мелькало искаженное от страха лицо Егорки, болталась сумочка за плечами, и в такт порывистым движениям мужицкой руки у него вырывались сдавленные крики:
— А, а, а!..
И едва лишь Егорка вырвался от Ильи Никитина и пробежал несколько шагов по улице, как перед ним новая гроза выросла.
— Ты куда же это задевал мово теленка, затряси тебя лихоманка?! — преграждая дорогу, наступила на него Евлеха Колганова, страшная и шумливая старуха, с рябым морщинистым лицом и торчавшим изо рта черным зубом. — И где я его теперича искать буду, такой ты разъэтакий.
Евлеха стояла перед Егоркой, не давая ему двинуться с места, злобно вращала мутным бельмом, занимавшим полглаза, и орала на всю улицу, тыча костлявым кулаком ему под нос.
— Драть тебя, проваленного, надыть, и отца-то твово, мошенника, вместе с тобою. Ах, такие-сякие… деньги берете, а за скотиной не смотрите!..
— Ты зачем это, разбойник, все бока исполосовал нашему теленку? Какую ты имеешь праву бить чужую скотину? — встретила его другая старуха, размахивая руками. — Ах ты, живодер… да я тебя!..
И много пришлось Егорке выслушать брани и упреков, пока он не добрался до дому. Кто ругался за убежавшего неизвестно куда теленка, кто за потравленный хлеб, а некоторые вместе с руганью награждали его и стукотушками.
Егорка и не думал даже обижаться; он чувствовал себя виноватым чуть ли не перед целым миром и желал бы одного только — скорее до дому, забиться куда-нибудь в укромный уголок чтобы не слыхать ни шума, ни ругани и скорее заснуть.
На утро мать насилу добудилась Егорки. Свернувшись комочком, крепко спал он под навесом на соломе, и только когда в его сонном мозгу вставали и путались дневные впечатления, он вздрагивал всем телом и торопливо бормотал:
— Куз… Куз… Кузька!.. Беги!., беги скорее! Эй, ты!.. Кузька, леший!
Когда он гнал свое стадо в поле, провожавшие телят бабы наказывали:
— Смотри, паршивец, опять не растеряй их. Рот-то не разевай там, гляди в оба.
Пригнав на место телят, Егорка не расселся на лугу и не занялся игрою, как прежде, а принял строгие меры предосторожности.
— Ты, Кузька, зайди вон с той стороны и ходи около них, а я тут буду, и как чуть что — мы их прямо в реку.
Сам Егорка ходил взад и вперед с другой стороны, держа в одной руке палку, в другой длинный кнут и зорко смотрел за телятами. Те некоторое время ходили спокойно, как будто ничего и не замышляя опасного, но как только стало пригревать поднимающееся солнце, опять замахали хвостами, тревожно оглядываясь по сторонам, опять торопливее заходили по лугу.
Егорка насторожился.
— Кузька! погоним их в воду! — крикнул он братишке и захлопал кнутом.
Кузька тоже заработал кнутом, направляя свою сторону к реке. Телята скучились и пошли было к берегу.
— Идите, идите, нечего тут, — понукал их Егорка. — Полезайте-ка в воду, когда не хотите смирно ходить по лугу.
Но вдруг бежавший впереди черный теленок, с белым пятном на лбу, остановился, посмотрел назад, точно говоря: «А не пора ли, братцы», и не успел Егорка и глазом моргнуть, как он поднял хвост и стрелой помчался вдоль берега. Егорка ударился ему наперерез, бросая впереди себя палку, но телята, казалось, только и ждали этого сигнала, и моментально ударились в разные стороны.
— Егорка! Егорка! — закричал Кузька, бросившись за телятами, но споткнулся на кочку и со всего размаху шлепнулся в ручей.
Началась опять та же нескончаемая беготня, та же бесплодная погоня, и к вечеру мальчики так же, как и вчера, усталые и разбитые, вогнали в слободу половину стада.
В слободе опять сыпались на Егорку брань, упреки и угрозы. Егорка сделал все, что было в его силах, но все-таки чувствовал себя виноватым. Раз он пастух, получает жалованье, он и должен быть перед всеми в ответе.
Дома мать приласкала Егорку и поругалась с мужем.
— Говорила я тебе, дураку бестолковому, что мал он еще для этого дела, а ты знай свое. Где же это видно, чтобы такие карапузы в жару справлялись с телятами? Вот сдерут с тебя за потраву, тогда и считай барыши-то! Ребенка измучаешь и толку не будет никакого!
— Что ж, по-твоему, до двадцати годов его беречь дома? — огрызался тот.
— Можно было и не беречь, да за старшого-то пускать погодить бы.
— Ну ладно. Чай не век они будут беситься. Побегают недельку какую и успокоятся. Я завтра, ежели что, сам схожу — там побуду.
Отец на утро не пришел на помощь к Егорке; его дела задержали какие-то, а с телятами повторилась та же история. Егорка прямо с утра вогнал их в реку, и оба с Кузькой все время ходили по берегу, пощелкивая кнутами.
— Теперь не уйдут. До вечера не выпущу.
Голодные, изнуренные жарою телята покорно стояли по брюхо в воде и, казалось, не замышляли ничего недозволенного.
— Ага, смирились! — злорадствовал Егорка. — Ну так и стойте тут не жравши, когда сами виноваты.
Однако недолго пришлось злорадствовать Егорке. Телята смирно стояли до тех пор, пока в воздухе еще было свежо, но когда наступил роковой час, они и из воды поразбежались в разные стороны. Ничего не могли с ними поделать ребята, как ни метались по берегу.
Опять пришлось бегать до самого вечера и по ржам и по кочкам, и опять вечером в слободе ждали их неприятности.
— Да что же это за мука такая? — плакал Егорка в отчаянии; а сердитые старухи знать ничего не хотели и требовали свое.
— Драть тебя, баловника, надыть! — шумели они на всю улицу, — уши тебе оболтать, мошеннику!.. виски выдрать!
Вечностью тянулось для Егорки это беспокойное время, полное напряжения и страха. Просыпаясь по утрам, он чесал затылок и говорил плаксиво:
— Хоть бы похолоднело скорее.
По вечерам он еле доносил до дому свои уставшие ноги и ему казалось, что конца не будет его мытарству.
Так продолжалось с неделю, пока не изменилась погода. Но вот однажды с утра, как только Егорка вышел на выгон, с запада подул сырой ветер, по небу заходили серые тучки, заморосил мелкий теплый дождь, и телята сразу точно опомнились. Опять мирно ходили по лугу, уткнув морды в траву, пили свежую воду и, наевшись, лениво дремали, ожидая вечера.
— Ну, Егорка, теперь, как видно, в шляпе твое дело, — успокаивал его отец. — Ненастье, должно, зачнется, а уж там и рожь отцветать будет.
Но Егорка уже навсегда потерял покой и все время, как часовой, находился на страже. Он не верил теперь в смиренность своего стада. Ему все казалось, что оно обманывает его, нарочно притворяется тихим и спокойным, чтобы он зазевался. И стоило только какому-нибудь теленку оторваться от травы, поднять голову и посмотреть по сторонам, как он вскакивал точно ужаленный, брался за кнут и тревожно кричал подпаску:
— Кузька, смотри не разевай рот-то!
Он похудел за это время, осунулся весь и выглядел угрюмым и озабоченным, подозрительно озираясь на все окружающее. Мало разговаривал с домашними, перестал вечерами выходить на улицу к товарищам. После ужина прямо уходил в свой угол под навесом и ложился спать.
И так до самой осени не мог успокоиться Егорка. Отгулявшиеся за лето телята стали еще смирнее и ленивее, чем были весною, но ему все думалось, что вот они задерут опять хвосты на спину и пустятся в разные стороны. В особенности волновался в ведряные дни, когда пригревало осеннее солнце и оживала запоздавшая мошкара. С длинным кнутом на плече и с палкою в руках ходил он тогда весь день вокруг стада и все ждал, что вот-вот сейчас начнется страшная минута.
— Да чего мы, Егорка, все ходим вокруг? Авось они ничего, — говорил уставший Кузька, — смирно ходят, давай отдохнем.
Егорка исподлобья косился на брата и злобно рычал:
— Молчи лучше. Ничего ты не понимаешь.
Иногда Егорка вскакивал даже ночью и отчаянно кричал:
— Куда!.. Куда тебя леший несет, полоумный?!
Всю зиму Егорка находился, как в кошмаре, от летних впечатлений и так на всю жизнь сохранил убеждение, что быть пастухом телят — самое трудное дело.
Под грозой
Серые тучи заходили с вечера, когда ребята еще не ложились спать, и с вечера же было видно, что ночью непременно пойдет дождь.
Сначала тучки тихо ползали по небу небольшими темными клочьями, потом быстрее кружились в разных направлениях, точно их кто-то распутал, и они не знали, куда деваться, а затем, когда ребята уже улеглись, с запада медленно, как-будто с трудом выкарабкиваясь из-за горизонта и взбираясь на гору, двигалось большое черное облако. Оно росло, ширилось во все стороны и застилало все небо.
Вдали вспыхивала молния, и глухо рокотал гром. Казалось, что туча свисала все ниже и ниже, темь сгущалась все сильней и сильней, и поле все более и более тонуло в непроницаемом мраке.
Молния с каждой вспышкой сверкала ярче, делая причудливые зигзаги по черному, как пучина, небу и рассекая тьму. Удары грома раскатывались ближе и казались страшнее. Пасшиеся на пару лошади перестали щипать траву, храпели, озираясь по сторонам, и сбивались в кучу. Стреноженные путами прыгали мелкими прыжками, издавая глухой гул копытами, скованные — звенели цепями. Потерявшие маток сосуны ржали и бегали по табуну, погромыхивая бубенчиками и звеня колокольчиками.
Серега Золотков, карауливший «ночное», знал и по опыту и по рассказам старших, что именно в такие ночи и нужно бояться и волков и лошеводов. В особенности нужно глядеть в оба за цыганами, которые как раз третьего дня расположились на большой дороге около Дудкина и непременно будут воровать лошадей.