м сном беззаботной юности. Только собака встала, сбегала в овраг и села около Фильки.
— Пойдем, Полкан, собирать топку, — сказал Филька подымаясь.
Полкан встал, вильнул хвостом и поплелся за Филькой.
Филька набрал сухого бурьяну и котяшьев, разжег костер.
Ребята стали просыпаться. Первым поднялся Васька Кутузов. Он подпрыгнул от холода, сделал какое-то колено и закричал:
— Эй, молодчики, вставайте! Померзли небось! Идите греться!
— Ребята ежились, кутались в одежду, но после второго крика начали один за другим подниматься, подсаживались к костру, грели заскорузлые руки.
Лица у них были обветрившиеся, серо-землистого цвета, губы черные, потрескавшиеся, волосы свалявшиеся, но взгляд у всех бодрый, веселый. Жили они сурово среди голого поля, подвергаясь всем переменам погоды, спали под открытым небом, ели почти один сухой хлеб; иногда пекли картошку да изредка кому-нибудь присылали из дому пару яиц или бутылку молока, но чувствовали себя хорошо. Необъятный простор, чистый здоровый воздух и полная свобода искупали неудобства полевой жизни, и среди ребят не было ни уныния, ни скуки. Они целыми днями то резвились, изобретая всевозможные игры, то пели песни, то переругивались, а то работали кто что мог и хотел. Васька Кутузов расписывал березовый валек для сестры, вырезая ножом какие-то замысловатые узоры; Фомка Климов плел из тонких веревочек плеть для самодельного арапника; Николка Лаптев строил какую-то особенную трещотку, строгая ножом палки и тонкие дощечки, а Филька вил из пеньки тонкую нескончаемо-длинную веревку для плетения лукошка, наматывая ее на клубок.
— А хорошо около огня-то, — восторгались ребята. — Кто это затопил в рань такую?
— Филька, — сказал Васька, мешая палкой прогоревший бурьян. — Ему нынче не спится; домой задумал.
— Да, обедать буду дома, щей с говядиной похлебаю.
— Ну да, с говядиной, — усомнился Фомка: подумаешь, богачи какие! Хоть бы молоком-то побелили, а то с говядиной. Наготовишься ей, говядины-то, каждый день-то варить ежели…
— У нас теперь каждый день кусок, ей-богу, — уверял Филька. — Мы бычка зарезали рыженького да двух баранов.
— Ну, брат, у твоей бабки много не разлако-комишься, — вставил Васька, подкладывая на костер топлива, — она целую зиму один кусок во щах варит. Знаем мы. Окунет его во щи, да на мороз вынесет, а завтра опять то же. Останутся две-три блестки на весь горшок и хорошо — скоромные.
Ребята хохочут. Звенит заразительный детский смех в чистом воздухе, и ясное утро кажется еще веселее и бодрее.
Филька обижается и ворчит:
— У вас и вовсе ничего нету.
— У нас, коли есть, так есть, а коли нет — хлебаем щи пустые.
Филька скоро забывает обиду и опять говорит с довольной улыбкой:
— После обеда вымоюсь, надену чистую рубаху и посплю на полатях…
Целых десять дней спал Филька в одежде и не разуваясь, и при воспоминании о мытье и чистой рубахе у него начинает зудеть тело. Он запускает под рубашку руку и скребет левую лопатку.
Ребята рассыпались по полю собирать для вечера топливо — днем они топили редко и только в том случае, если пекли картошку, по вечерами костер горел каждый день. С огнем в темноте как-то веселее.
Часам к восьми утра, когда около потухшего костра возвышалась целая копна колючего суходола и рядом лежала кучка сухого конского помета, ребята как-то вяло слонялись вокруг да около, не зная чем заняться. Это скучное настроение всегда охватывало их, когда кого-нибудь отправляли на село. Кто доставал хлеб и шел к ручью прихлебывать, кто переобувался, подбирая растрепавшиеся онучи и отбивая от лаптей землю, а кто просто лежал на спине и смотрел на небо.
Солнце поднималось выше и становилось приветливей. Филька подогнал своих лошадей и стал собираться домой.
— Пора, я думаю, и ехать, а то солнышко-то эва где… Пока-то доедешь, пока что… К обеду поспеть чтобы.
— Что-ж, поезжай.
Филька связывал в узел оставшийся армяк, обрать, железную цепь с большим ржавым замком и наказывал Алешке посматривать за кобылой.
— Она чумовая, никогда не ходит с табуном вместе. Все норовит ухрясть одна куда-нибудь.
— Да, ладно. Чай, не ночь.
Когда Филька поймал и подвел гнедого, на котором должен был ехать домой, товарищи оживилились. Они окружили его и наперебой наказывали:
— Мне привози хлеба больше, а то нагдысь мало дали, насилу натянул.
— А мне попроси у мамки яичка. У нас их много.
— Картошки привози больше.
— Соли не забудь захватить.
— Спичек привези беспременно.
— Спроси там у наших, просватали ай нет Машку-то, а если сговор был, то спроси у бабки — не осталось ли чего.
— Возьми у отца моченнику горсть, путо изорвал Мерин. Я совью новое.
Отдохнувший после долгих полевых работ и поправившийся гнедой мерин рванулся с места, как только Филька стегнул его концом повода, и помчался рысью. Филька испытывал радость и, погоняя лошадь, покрикивал:
— Но, ты, красавчик, пошевеливай.
Товарищи провожали его глазами и кричали вдогонку:
— Ты там не мешкай очень-то, приезжай скорее.
Когда Филька отъехал версты две и скрылся в лощине, ребята сразу точно забыли про него, и к ним вернулось опять обычное бодрое настроение.
— Давайте, ребята, играть во что-нибудь, — предложил Алешка.
— Во что?
— Да хоть в кулички.
— Ну, что в кулички, — сказал презрительно Васька, — девчонки, что ли, мы. Нешто в поле в куличики играют? В избе ежели, ну так. Давайте в жгут.
Игра в жгут Ваське казалась более достойной его возраста, чем кулички, но которые поменьше ребятишки, робели пред жгутом.
— Да, ты нажучишь жгутом-то.
— Ничего, давайте, — бодро крикнул Фомка. — Только тебе первому водить, Васька.
— Кому достанет.
— Нет, нет, тебе. Води без жеребья — загалдели мальчишки.
— Ну, ладно. Пес с вами, повожу. Садитесь.
Скрутили из кушака жгут и уселись в круг, скрывая ноги под разостланной епанчей. Васька сел посредине и передал жгут Фомке. Все быстро сунули руки под епанчу.
— Ну, начинаем, — скомандовал Васька.
Шустрый мальчик, Семка Карпунин, умевший иногда до слез смешить товарищей, скорчил уморительную гримасу и сделал движение, как бы намереваясь ударить Ваську. Тот насторожился, готовясь схватить его за руку и отнять жгут, но в это время Ванька Кошкин вытянул его жгутом по спине и быстро нырнул руками под войлок.
Раздался взрыв дружного хохота. Веселые детские голоса раскатились вокруг, как серебряные колокольчики.
Ваську передернуло. Он бросился к соседу Ваньки, которому тот заметно передал жгут, но с противной стороны опять опустился сильный удар на его спину, и опять ребята покрыли его дружным хохотом.
Васька вертелся, как волчок, и бросался то в одну сторону, то в другую, а удары сыпались и сыпались на его спину. Он напрягал все внимание, метался по кругу с быстротою кошки, чтобы захватить жгут и посадить на свое место попавшегося, но получал удары оттуда, откуда менее всего ожидал. Жгут был неуловим и нырял под епанчой, как по волшебному мановению. Только и слышно было, как раздавались удары: хлясь да хлясь.
Васька покраснел от злости, лицо сделалось свирепым, глаза налились кровью, а ребята всякий раз, когда опускался жгут на его спину, хохотали и сопровождали его общим возгласом:
— У, ух!
Иногда Васька останавливался и с хищностью волка озирался кругом. Ребята все, как один, делали вид, что жгут находится у них и все как-будто готовились ударить. Васька не верил им, скрипел зубами и рычал.
— Ну, подождите, попадетесь мне — натешусь.
— Да уж это как есть, — смеялся Семка.
Однако никто из них не попадался, а он все получал и получал удар за ударом.
Белая холщевая рубаха Васьки была вся испещрена серыми полосами, и вся спина его горела от жгучей боли. Но самолюбие не позволяло ему бросить игру и сойти с круга. Он привык смотреть на младших товарищей свысока и даже говорил с ними как — то снисходительно; ему неудобно было признать себя побежденным ими — засмеют. Васька злился, напрягал все силы, чтобы отнять жгут и самому вдоволь натешиться на их спинах. Но удары сыпались и сыпались на него, а мальчишки все выкрикивали всем хором:
— У, ух!
Иногда кто — нибудь смеялся и говорил:
— Эй, Васька, смотри, смотри: Митька влепить хочет.
Васька машинально оглядывался на Митьку, а Федька сзади лупит жгутом.
Наконец Васька не выдержал: плюнул со злости и вышел из круга.
— Ну вас к лешему и с игрой — то с вашей. Нешто с вами можно водить без жеребья? Ишь какие несмыслята, подумаешь…
— А — а! труса спраздновал, а я, я!..
— Сбрендил!
— Ну и спина же у тебя, Васюха, золото. По ней еще бы разов двести можно вытянуть, — острил Семка.
— Убирайся…
Васька насупился и сел расписывать валек. Его примеру последовали и другие. Фомка взялся за плеть, привязав для удобства один конец к лаптю; Николка прилаживал друг к другу деревянные брусочки, долбил на них дыры концом ножика, собирал и разбирал какие-то рамки, и весь погрузился в работу, не замечая, что делается вокруг. Петрушка Крынкин, глазастый малый лет шестнадцати, с большим неуклюжим носом и рыжими волосами, чинил разбившийся лапоть и добродушно ворчал:
— И с чего растрепался, идол; диво, а то бы носил еще долго.
А Семка развалился на армяке и рассказывал сидевшим вокруг него товарищам:
— В некотором царстве, в некотором государстве, сидел царь на царстве, король на королевстве, на ровном месте, как на бороне…
Семка умел рассказывать хорошие сказки, которым научился от деда. Иногда вечерами его до полуночи заслушивались ребята, но теперь он корчил смешные рожи и произносил слова с таким юмором, что слушатели покатывались со смеху.
Фомка обернул вокруг лаптя подлинневшую плеть и затянул, проворно перебирая в руках тонкие веревочки:
Светил месяц над рекою,
Был спокойный ветерок…