ал вот так спокойно. Дружок – огромная сильная овчарка, кобель, который мог нас всех, как щенят, раскидать по операционной, – видимо, чувствуя всю ответственность, возложенную на него за жизнь Айны, продолжал спокойно расставаться со своей кровью. Он не просто лежал рядом с Айной, но еще время от времени умудрялся полизать ей мордочку.
Донор творил свое чудо. Слизистые оболочки ротовой полости у Айны вскоре порозовели. Дыхание стало ровным и более глубоким. Мерцательная аритмия сердца полностью исчезла. Пульс из нитевидного, слабого наполнения, превратился в четкий, тугой и напряженный тяж…
Сопение Дружка вдруг переросло в тяжелое частое дыхание, и он в испуге стал таращить на меня глаза. Я это расценил как сигнал наступившего дискомфортного состояния у терпеливого животного.
– Стоп! Переливание крови закончено. А то и до обескровливания Дружка недалеко! – воскликнул я.
Слизистые оболочки у донора заметно посветлели. Глаза ввалились в глазницы, а холодное черное зеркальце носа, или мочка, стало сухим и приобрело нездоровый матовый оттенок. Когда я из кровеносного сосуда Дружка извлек толстенную иглу Дюфо, имеющую широкий просвет, то из-за значительно понизившегося кровяного давления кровь даже не показалась наружу, как это бывает при обычных внутривенных инъекциях. Тем не менее я наложил тугую стерильную бинтовую повязку на область кровеносного сосуда.
С Айной же все получилось наоборот. Мне пришлось даже просить Дмитрия Алексеевича, чтобы помимо наложенной тугой повязки он некоторое время надавливал пальцем на то место вены, где ранее находилась игла. От повысившегося кровяного давления на бинте сразу же появилось пятнышко от просочившейся алой крови.
«Только бы собаки не вздумали резко подняться на ноги», – подумалось мне. От резкой смены положения тела у собак могло возникнуть головокружение, и они могли просто-напросто плюхнуться на кафельный пол. Получить перелом шейки тазобедренного сустава было сейчас ни к чему. Однако, к моему удивлению, обе собаки продолжали спокойно лежать на одеяле и даже не думали вставать.
Через некоторое время Дмитрий Алексеевич поинтересовался, может ли он уже не сжимать перевязку. Получив разрешение, он тяжело вздохнул и склонился над Айной. Она лизнула его в щеку. А он в ответ принялся целовать в мордашку… Нет! Не свою Айну, а Дружка-донора…
Было уже четыре часа утра. Вроде бы пока все шло нормально. Став на некоторое время суеверным, я опасался произносить слово «хорошо», словно этим мог сглазить наступившее улучшение состояния Айны.
– Самое время всем попить сладкого, хорошо заваренного чая. Особенно ослабевшему Дружку, – произнес я и попросил санитара вскипятить чайник.
А сам отправился за премией для Дружка – тем самым, оставленным для себя, бутербродом с голландским сыром. Донор его заслужил, а я мог вполне обойтись сладкими сухариками с изюмом.
После того как Дружок был накормлен и напоен теплым сладким чаем, он заметно повеселел. Бодрее себя чувствовала и Айна. Две собаки, породнившиеся кровью, похожие между собой чепрачным окрасом и красивыми головами, выглядели как брат с сестрой. Они лежали в дреме друг подле друга на одеяле и, казалось, покидать его не собирались. Ровное и спокойное дыхание на фоне нормальной сердечной деятельности у обеих собак позволяло мне сделать однозначный вывод о том, что все страшное уже позади.
Однако Дружка необходимо было возвратить на место в карантинное помещение. Глядя на спящего и ослабевшего донора, я произнес:
– Дружок, поспи вместе с Айной еще немного, а потом, поближе к восьми часам, отведу тебя в вольер.
– Нет, нет! Анатолий Евгеньевич, Дружка не надо никуда уводить. Пусть останется с Айной, – вступился за него Дмитрий Алексеевич.
– Как же не надо? Семь рублей эта собака стоит… Из моей нищенской зарплаты деньги вычтут… – вмешался в наш разговор санитар.
Дмитрий Алексеевич ему ничего не ответил. Только так взглянул, что тот, враз обмякнув и осознав, что невежественно нарушил субординацию, вышел из операционной, тихо прикрыв за собой дверь.
Тут только и до меня дошли твердые нотки голоса с явным оттенком металла. Дмитрий Алексеевич обрел, по-видимому, свое прежнее состояние. С его лица исчезли растерянность и безысходность.
Он отмыл руки от запекшейся крови, умыл лицо и наконец снял испачканную кровью кепи, и вот передо мной предстал седовласый вальяжный мужчина лет пятидесяти…
Теперь можно было и нам спокойно попить чаю. Накрыв операционный стол чистой клеенкой, мы с Дмитрием Алексеевичем, под ровный ритм дыхания спящих собак, принялись за чаепитие с сухариками. Едва допив чай, хозяин овчарки, вспомнив про ожидавшее его такси, извинился и направился к шоферу, чтобы с ним расплатиться. Вскоре послышался шум отъезжающей машины. Затем он из соседнего кабинета позвонил жене и рассказал, как прошло переливание крови Айне, потом позвонил еще куда-то. Просил прислать к восьми часам на улицу Юннатов микроавтобус.
Пока хозяин собаки разговаривал по телефону, я провел еще раз обследование Айны. Сердечно-сосудистая система собаки вела себя сносно, а вот температура тела оказалась высокой – сорок градусов по Цельсию. Я на всякий случай повторно ввел собаке раствор димедрола, чтобы свести к минимуму возможность развития аллергической реакции.
Наблюдая в окно, как к въездным воротам подкатил уазик начальника ветеринарной станции, в чьем непосредственном подчинении находилась наша «скорая» и «карантин», я порекомендовал Дмитрию Алексеевичу выяснить у него возможность выкупа Дружка и попытаться узнать его историю. Дмитрий Алексеевич тут же отправился на переговоры и через пятнадцать минут возвратился в сопровождении начальника станции. Я сразу обратил внимание на поведение обоих. Ночной визитер держался уверенно и спокойно. Он шел впереди, а начальник с подобострастной услужливостью открывал ему дверь.
– Анатолий Евгеньевич! За нами приехали. Вы позволите забрать Айну домой? – обратился ко мне ее хозяин, подчеркнуто уважительным тоном.
– Да, Дмитрий Алексеевич. Можете ее забрать. Только в машину собаку надо будет внести на одеяле, причем аккуратно. Все-таки микроавтобус имеет высокие ступеньки. Любые прыжки и резкие движения Айне противопоказаны. Несмотря на наложенные прочные швы, дней десять лучше не рисковать.
После получения от меня инструкции по уходу за собакой и разрешения на отъезд Дмитрий Алексеевич вышел и тут же вернулся в сопровождении прапорщика и майора. Темно-синий околышек фуражек, петлички и такого же цвета кант брюк военной формы показывали, что они относились к войскам КГБ СССР. Военнослужащие дружно подняли одеяло с Айной и понесли ее на выход к микроавтобусу, который стоял вплотную к дверям. За ними, пыхтя, шел начальник станции и вел Дружка на коротком поводке.
После того как две собаки оказались в микроавтобусе, Дмит-рий Алексеевич со словами благодарности обнял меня, сказав, что сегодня вечером в двадцать ноль-ноль заедет машина, которая доставит меня к ним.
Ну и угораздило тебя, Баранов, на такую собаку нарваться… – сказал мне начальник, когда мы остались одни.
– Да не волнуйтесь, собака жить будет. С ней уже все нормально, – простодушно ответил я. – Кстати, вы не знаете, как оказался на карантине этот кобель? – не вводя начальника в детали ночного донорства, поинтересовался я.
– А черт его знает… Я дал этой «шишке» телефон старшего этого отдела… Да… Ну и дела… Теперь буду все время думать, вдруг комиссию из горкома партии он нашлет с проверкой. Если собака околеет, то точно придут проверяющие. А если к тому же захотят придраться, зацепку в моей работе обязательно найдут… Одним словом, хана мне будет, – для большей наглядности он ребром ладони рубанул себя по горлу.
Предстояла сдача дежурства, а в девять часов меня ждал Институт вирусологии с современнейшим оборудованием, где проходила моя работа над диссертацией, посвященной актуальнейшей проблеме как для сельского хозяйства, так и здравоохранения – лейкозу крупного рогатого скота, то есть буренок.
В двадцать ноль-ноль сверкающая вороненым блеском «Волга» с мигалкой на крыше и красной фарой, спрятавшейся под решеткой радиатора, и номерным государственным знаком 00–01, заключенным в хромированную металлическую рамку, стояла у подъезда моего дома. Прапорщик, который утром приезжал с майором за Айной, любезно открыл мне дверцу машины, приглашая занять место.
Бархатные сидения, глухие черные шелковые шторы на окнах – все это говорило о важном государственном положении, которое занимал хозяин Айны.
Время от времени наша «Волга» подавала звуковую сирену, но не обычную, а какой-то особый крякающий сигнал, от которого впереди идущие машины панически покидали крайний левый ряд, суетливо ныряя в правые.
– Вот такую бы машину нам на скорую ветеринарную помощь. Все бы нам уступали дорогу, – мечтательно вырвалось у меня.
На это прапорщик мне ничего не ответил, только довольно улыбнулся.
И тут только до моего сознания стала доходить причина нервозного поведения начальника ветеринарной станции, мгновенная передача Дружка Дмитрию Алексеевичу и многое, многое другое…
Вот и высотный дом сталинской эпохи. «Волга» плавно остановилась у центрального подъезда. Водитель-прапорщик опять вежливо открыл мне дверцу машины, сказав, что проводит меня. Двенадцатый этаж… Массивная дубовая дверь уже приоткрыта. Едва мы подошли к ней, как она распахнулась, а в проеме появилось улыбающееся лицо Дмитрия Алексеевича. Он приветливо поздоровался, крепко пожав мне руку. В джинсах и клетчатой спортивной рубашке с коротким рукавом он выглядел совсем по-домашнему, совершенно не производя впечатление крупного государственного деятеля.
– Для вас, Анатолий Евгеньевич, сегодня куплены домашние тапочки, можете переобуться. Вы ведь на ногах всю ночь напролет и весь день… Ноги пусть отдохнут. Тем более вы теперь в нашем доме будете частым и желанным гостем.
Едва я успел надеть тапки, как из кухни вместе с ароматным запахом яблочного пирога появилась супруга Дмитрия Алексеевича – очаровательная блондинка с добрым лицом.