– Это невозможно, – отвечал Лефильель, – они должны отыскать своего настоящего дядю.
– Да может быть, он уехал из Алжира или вообще умер! Ладно, но если вам не удастся найти его, помните, что я охотно возьму на себя заботу об этих детях и сделаю из них порядочных людей.
– Отлично! – воскликнул Лефильель. – Мы этого не забудем. Со своей стороны, я уверен, что эти бедные дети были бы очень счастливы с вами.
– Но сегодня уже поздно возвращаться в Алжир. Останьтесь у меня до завтра. Кстати, мы лучше познакомимся. А после завтрака вы уедете. Согласны?
На радушное приглашение последовало такое же радушное согласие. Закусив после всех пережитых треволнений, возбудивших в детях изрядный аппетит, ребята с Лефильелем отправились гулять по городу.
Блида – очень древний город, процветавший под владычеством турок, но полуразоренный после завоевания Францией. Однако со времени окончательного упрочения мира Блида множество раз перестраивалась и отчасти достигла своего прежнего благосостояния.
Отличаясь чрезвычайной красотой построек, Блида очень живописно расположена у подножия малого Атласа[17], среди густого пояса оливковых, лимонных и апельсинных деревьев, далеко распространяющих свой прекрасный аромат.
Маленькие Кастейра, на своей родине видевшие только каштаны да еловые шишки, были поражены бесчисленным множеством апельсинов, валявшихся под деревьями и сверкавших золотом среди темной листвы.
Лефильель поднял несколько плодов и подал их детям, никогда еще не евшим ничего подобного. В Европе, где едят большей частью привозные апельсины, даже не имеют представления о том, как они хороши, сорванные прямо с дерева.
Увидев толпу арабов, теснившихся на углу одной из улиц вблизи площади, Жан спросил молодого архитектора:
– Куда идут все эти люди?
– Наверное, в мечеть, на вечернюю молитву после захода солнца, – отвечал Лефильель, – пойдем и мы туда.
И, замешавшись среди туземцев, они вошли в дверь мечети.
На пороге, возле маленького фонтана, Жан увидел множество туфель, стоявших рядом.
– При входе в мечеть всегда снимают обувь, – шепнул Лефильель Жану, – хотя остаются с покрытой головой. Это чтобы не пачкать циновок, разложенных на полу, в которые молящиеся упираются лбом, когда падают ниц во время молитвы.
Мечеть внутри оказалась обширнее, чем можно было судить по ее наружному виду; между толстыми колоннами на цепях спускались лампады в серебряной оправе. Мальчики с изумлением смотрели на медленные, важные, точно автоматические поклоны множества мусульман в белых шароварах и чалмах с красной верхушкой. Понемногу молчаливая, торжественная обстановка возбудила в них невольное уважение к этому храму; они тихонько вышли, дивясь невиданной «арабской обедне», как они это назвали между собой.
Была уже почти ночь, когда дети вернулись в «Звезду Колонии», где их ожидал сытный ужин и удобное помещение для ночлега. Добрый Карадек постарался устроить своих неожиданных гостей как можно лучше, так что на другой день Лефильелю с большим трудом удалось разбудить мальчиков к поезду. Прощаясь, солдат снова повторил свое обещание помочь им, если они не найдут своего дядю. Сердечно распростившись с ним, путешественники покинули гостеприимное кафе и два часа спустя уже снова были в Алжире.
Глава 10
– Как же нам быть? – печально спросил Жан Лефильеля, когда вид белых домов Алжира напомнил ему о безрадостной действительности.
– Терпение, все устроится! – постарался ободрить детей архитектор. – Не думайте ни о чем и предоставьте действовать мне, – прибавил он, видя печальные лица мальчиков. Лефильель не был богат, и при всем желании не смог бы взять на себя содержание трех братьев. Но он рассчитывал на великодушие своих товарищей.
И действительно, вечером, за ужином, все единогласно решили в складчину платить мадам Поттель за трех Кастейра, пока они не найдут своего дядю. Но к всеобщему удивлению мадам Поттель, услышав о таком плане, приняла его без всякого энтузиазма.
– Видно, у вас есть лишние деньги! – воскликнула она. – Советую вам прежде хорошенько все обсудить.
– Да, но ведь они не так уж много едят, – заметил кто-то.
– Про это я знаю! – отрезала она. – Нечего вам вмешиваться не в свое дело. Когда они найдут дядю, я с ним и рассчитаюсь. А пока мне никто не может помешать содержать их в доме, если я хочу.
Лефильель хотел было продолжать, но мадам Поттель и слышать ничего не желала.
Жан, хотя и был очень тронут общим участием, но предпочел бы найти средства, чтобы самому содержать себя и братьев.
– У меня здоровые руки и ноги, – говорил он, – почему бы мне не поискать работу в порту или где-нибудь в другом месте?
– Сейчас гораздо важнее отыскать вашего дядю, – отвечал Лефильель, – и с завтрашнего утра мы все энергично примемся за розыски. Неуловимому дяде Томасу будет трудно ускользнуть от нас!
Молодой архитектор поднял на ноги всех своих многочисленных друзей, заинтересовав их историей трех братьев. А маленькие Кастейра по мере сил и возможности старались быть полезными мадам Поттель, прислуживая ей в доме и исполняя ее поручения.
В свободное время они гуляли по городу, все еще не теряя надежды случайно натолкнуться на желанного дядю. В этих прогулках их сопровождали верные Али, Бетси и Бенито. Дома они очень уютно расположились в кухне, где добрая хозяйка усердно их кормила и ласкала.
Однажды Жану пришла мысль пойти в алжирские казармы, где располагались зуавы[18]. Он надеялся, что, может быть, встретит там какого-нибудь старого дядиного товарища по службе.
С помощью указаний прохожих кое-как добравшись с братьями до казарм по узким, извилистым и крутым улицам и переулкам, Жан обратился с вопросом к встретившемуся им старому сержанту, как пройти на казарменный двор.
– Пойдем вместе, – предложил солдат, – я как раз тоже иду туда. Но что тебе понадобилось в казармах?
Жан объяснил.
– Томас Кастейра? Я такого не знаю, – сказал сержант, – но может быть, найдется кто-нибудь, кто слышал о нем.
Через несколько минут они достигли ворот казарм, известных под названием Казба и бывших в прежние времена мечетью.
Через несколько минут они достигли ворот казарм, известных под названием Казба и бывших в прежние времена мечетью.
Старинные ворота Казба существуют и до сих пор; они имеют вид свода и сплошь покрыты листовым железом с огромными гвоздями. В давние времена под этим навесом ворот приводились в исполнение все приговоры весьма произвольного суда алжирского бея[19]. На крюке, укрепленном в своде ворот, и сейчас еще висит старая ржавая цепь, к которой приковывали несчастных осужденных.
Ни один еврей не смел пройти здесь, не преклонив смиренно колен; кроме того, под страхом палочных ударов, он обязан был проходить как можно скорее, с низко опущенной головой. Теперь, конечно, ворота всегда отворены, и люди всех наций свободно могут проникать в старинную резиденцию могущественных беев.
Новый знакомый братьев Кастейра, сержант Мулинасс, провел их по всем казармам; везде их встречали радушно, но дяди Томаса никто не знал.
– Вы еще не были в маркитантской[20], сержант? – спросил один старый солдат, с шевронами[21] по всему рукаву. – Если тот, кого вы ищете, был здесь когда-нибудь, то мадам Периссоль наверняка знает его.
Совет был хорош, и Мулинасс немедленно ему последовал. Но маркитантки не было дома, она должна была вернуться только через час.
– Придется нам подождать, – сказал сержант детям. – Если вы не очень устали, давайте взберемся на самый верх Казбы, оттуда очень красивый вид.
Дети с радостью согласились и вместе с сержантом отправились на крытую террасу – самый высокий пункт укреплений.
Пока мальчики с восторгом смотрели на раскинувшийся перед ними прекрасный ландшафт, Мулинасс – со всем жаром французского зуава – рассказал им историю завоевания Алжира.
– В тысяча восемьсот тридцатом году, – говорил он, – Алжиром управлял Гуссейн-бей, представлявший собой нечто вроде короля или императора. Однажды он проснулся не в духе, и когда французский консул Деваль явился к нему с визитом, он принял его очень грубо, прямо как злая собака. Консул вынужден был ответить тем же. Бей вышел из себя, начал браниться, схватил мухоловку и хлопнул консула по носу. Деваль написал об этом своему правительству, которое отозвало его обратно во Францию. Вскоре сюда был послан замечательный корабль «Прованс» – требовать у Гуссейна удовлетворения. Вы, может быть, думаете, что тот обрадовался случаю уладить дело? Как бы не так! Бей не принял командира и приказал стрелять из пушек по «Провансу» со всех алжирских батарей и фортов. Это было уже чересчур! Даже дикари и те не стреляют по судну, посланному в качестве парламентера! Видно, бей совсем сошел с ума. Да и немудрено, впрочем! Ему столько наговорили о его могуществе, что он считал себя непобедимым. Заблуждение его, однако, продолжалось очень недолго.
В один июньский вечер, когда бей отдыхал после ужина, на море показался парус, за ним другой, третий, десятый, сотый, так что скоро все море покрылось парусами.
– Клянусь головой пророка, – воскликнул бей, – что это такое?!
– Это, непобедимый победитель, – отвечал ему один из офицеров, – собаки-французы; должно быть, они собираются атаковать нас.
– Атаковать? Нас? Атаковать Алжир?! – бей надрывался от смеха.
Естественно, и все приближенные принялись хохотать, как сумасшедшие.
– Только бы они не раздумали высадиться, – хвастливо сказал, наконец, главнокомандующий бея, Ибрагим-Ага, – а я уж их так приму, что ни одного не останется в живых.
Как раз в это время небо заволокло тучами, разразилась страшная буря, и великолепный французский флот должен был рассеяться по разным направлениям, чтобы избежать крушения. Гуссейн торжествовал и горячо благодарил пророка за то, что он избавил его от навязчивого врага, и ему даже не пришлось обнажать оружие.