И тут, нежданно-негаданно, приехала Клодин.
В какой-то степени ее приезд сыграл Арлетт на руку: в первый же день девушка залезла в ее беспечно оставленную в холле сумку и утащила сотовый телефон. И наконец-то позвонила Имону.
Она рассчитывала использовать этот телефон и дальше, но Клодин нарушила ее планы, на следующий день отключив его. Тогда Арлетт выкинула аппарат в окно и — делать нечего — стащила телефон у Перселла. Позвонила Имону и велела ему ночью вскрыть машину Томми и положить в оставленную на заднем сидении сумку сотовый телефон и две упаковки снотворного.
Ирландцы тем временем тоже не сидели сложа руки. Арлетт они «засекли» на похоронах ее отца, справедливо рассудив, что уж там-то она появится точно. Проследили до дома и осторожно вызнали у привратника, что на сером «Форде» ездит Томас Конвей из квартиры 14Б. Кто он? Кажется, инженер какой-то (большинству посторонних людей Томми представлялся работником «Дженерал электрик»).
Девушка в его квартире? Рыженькая такая, хорошенькая? Да, уже вторую неделю гостит. Наверное, какая-то родственница, потому что жена Конвея приехала в понедельник — и ни шума, ни скандала не было.
А сама миссис Конвей — о-оо, это действительно нечто! Красотка-блондинка, настоящая американская фотомодель!
Да, вот, кстати, и она идет! Высший класс, верно? Недаром ее фотографии в журналах печатают! А фигурка-то, фигурка, гляньте, а походка какая!
Про Брука и Перселла, тоже «гостивших» в квартире, привратник не упомянул — девушки интересовали его куда больше.
За несколько последующих дней Коллинз убедился, что девчонка Лебо из квартиры практически не выходит. Лишь как-то раз мелькнула на заднем сидении проехавшего мимо дома серого «Форда» — очевидно, вместе с Конвеем спустилась в лифте прямо на стоянку под домом.
Что же делать, как добраться до девчонки? Снова вломиться в квартиру? Нет, слишком много шума будет — ведь там не только девушка, но и Конвей, и его жена. Да еще и привратник внизу дежурит…
И тогда Коллинз решил похитить Клодин, чтобы вынудить Томми самого привезти им Арлетт — справедливо рассудив, что такой красоткой-женой любой нормальный мужчина дорожит и не захочет ее лишиться.
Вопрос Коллинза — правда ли, что муж Клодин полицейский — был чистейшей воды блефом. И ее ответ, что он инженер, а никакой не полицейский, подозрений не вызвал, лишь подтвердил то, что сказал привратник.
Имон же — единственный, кто знал, что Томас Конвей вовсе не сотрудник «Дженерал Электрик» — говорить об этом никому не собирался. Но, услышав, что тот должен вот-вот приехать на фабрику, понял, что дело запахло жареным, и поспешил унести ноги; Коллинзу же сказал, что хочет съездить к повороту с шоссе и убедиться, что за Конвеем нет «хвоста».
Поэтому контрразведчики, арестовавшие находившихся на фабрике членов «Союза Волонтеров», об его существовании даже не подозревали.
Первый червячок сомнения: а не знает ли Арлетт куда больше, чем говорит, закрался в душу Томми, когда Клодин сказала, что видела парня в черном пальто около дома в день похорон Лебо. Результаты допроса ирландцев он уже знал — они в один голос твердили, что «зацепили» девчонку на похоронах. Но, выходит, один из них знал об этом и раньше. Как, от кого?!
Когда он позвонил начальству и предложил задержать отъезд Арлетт еще на несколько дней, им двигала скорее интуиция, чем осознанное подозрение.
Между тем Арлетт, не зная еще, что над ее головой сгущаются тучи, проводила в действие свой план: кокосовый крем в торте был сдобрен изрядной толикой снотворного. И — опять промахнулась, не учла, что жирный крем частично нейтрализует действие лекарства.
Если бы Клодин не отдала Томми свой крем, он бы очнулся довольно быстро. Так что в том, что ей было его потом не добудиться, виновата она сама.
Хотя с другой стороны, если бы она не отдала ему крем, а съела сама, то проспала бы как убитая до самого утра.
Имон должен был придти в полночь. Минут за десять до того Арлетт выскользнула из своей комнаты, прошлась по квартире — все тихо… Вышла в холл, включила свет — Брук не шевельнулся.
Но когда она присела к нему на кровать, чтобы убедиться, что он крепко спит, он вдруг проснулся. По словам Арлетт, потянулся к ней, попытался обнять — в ответ она что есть силы огрела его по голове бутылкой от кулинарного бренди, которую предусмотрительно прихватила с собой.
После чего впустила в квартиру Имона.
Увы, таланты свои он несколько преувеличил: если сейф Лебо ему удалось открыть за какой-нибудь час, то с сейфом Томми он провозился добрых полтора часа, но успеха не достиг.
И в этот момент появилась Клодин…
— И что теперь будет?
— В каком смысле?
— Ну… с Арлетт, с Имоном.
— Контрразведка тут уже ни при чем, ими занимается полиция. Допрашивают, уточняют подробности. Насколько я знаю, Арлетт все валит на Имона. Через какое-то время будет суд.
На первый взгляд картина складывалась вполне правдоподобная: матерый уголовник втянул славную девочку в свои махинации. Но Клодин хорошо помнила и горящие злобой глаза Арлетт, и ее полупрезрительный окрик: «Что ты за мямля, Имон!»
— Я на суде скажу все, что видела.
— Да, — кивнул Томми, — но… — обоим им было ясно, какое впечатление на судью и присяжных произведет невинный ангелочек, с потупленными глазами сидящий на скамье подсудимых.
— Мне их жалко, — чуть помедлив, сказала Клодин.
— Ее-то почему?
— Понимаешь… слишком много в ней злости и зависти. Даже если она откроет когда-нибудь свое кафе, ей все равно всегда будет чего-то не хватать — того, что есть у других. Злые счастливыми не бывают.
— Но готовит она, конечно… — вздохнув, сказал Томми.
Почему-то это прозвучало похоже на эпитафию.
Через пару месяцев Клодин решила испечь шоколадный торт. Делала все точно по рецепту, но так вкусно, как у Арлетт, у нее все равно не вышло.
Часть втораяМАЛЕНЬКИЕ ЖЕНСКИЕ ТАЙНЫ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Из дневника Клодин Конвей: «С трудоголиком надо или разводиться, или жить. Третьего — то есть перевоспитать его — увы, не дано…»
Эта причудливая и запутанная, местами трагическая, а порой смахивающая на фарс история, связавшая воедино судьбы очень разных и, казалось бы, совершенно чужих друг другу людей, для некоторых из них началась задолго до того, как Клодин Бейкер, она же топ-модель Клаудина, встретила своего будущего мужа Томми Конвея.
Но для самой Клодин она началась в тот день, когда Томми, придя в девять вечера с работы (это вместо положенных шести часов!), обрисовался в дверях детской и вместо приветствия спросил:
— Эй! Ты не хотела бы поехать со мной на месяц-полтора в Штаты?
К тому времени Клодин не хотела уже ничего, кроме одного — поскорее выпутать из цепких пальчиков Даффи пленку от видеокассеты. При этом Даффи — он же Джон Дэффид Конвей — заливисто хохотал, выкручивался из рук и пинал ножкой выдранную из видеокассеты катушку.
Мельком бросив взгляд на Томми, Клодин заметила расплывшуюся по его лицу умиленную улыбку — похоже, ее отчаянные усилия казались ему семейной идиллией. Но вот (наконец-то сообразил!), оторвавшись от косяка, он шагнул вперед и быстро поцеловал ее в висок, после чего перехватил Даффи за бока и приподнял:
— Давай, действуй, я держу!
Теперь распутать пленку ничто не мешало. Не прошло и двух минут, как Клодин с обломками видеокассеты уже шла на кухню, а Томми, приговаривая: «А кто это у нас такой хулиган?.. А у кого здесь лапки цепкие и глазки умненькие?..» остался мыть и укладывать сынишку.
У кого здесь лапки цепкие? Известно у кого…
Джон Дэффид Конвей, по словам друзей и родственников, взял от обоих родителей все самое лучшее: от папы — крепкое сложение и веселые голубые глаза, от мамы — вьющиеся золотистые волосы и ангельски-правильные черты лица. Но уж кто-кто, а Клодин хорошо знала, что помимо голубых глаз Даффи унаследовал от своего отца мгновенную реакцию, почти обезьянью цепкость и стремительность.
Она несколько раз видела, как Томми дрался — движения его рук и ног были настолько быстрыми, что глаз с трудом их улавливал. Неожиданные броски в сторону, обманные финты, заканчивающиеся резким разворотом и ударом с той стороны, с которой противник не ждал…
С такой же быстротой двигался и Даффи. Стоило отвлечься на миг, и он уже стремительно и ловко хватал какую-то совершенно не положенную ему вещь — будильник, вилку, пульт от телевизора или отцовский бумажник; если успевали заметить и отобрать — мгновенно переключался на другую «цель». И добро бы он просто утаскивал свою добычу — нет, он стремился в рекордные сроки разобрать ее на как можно большее количество деталей, как это было сегодня с видеокассетой.
А вчера с пластиковой бутылкой с кетчупом (когда залитый с ног до головы ярко-красным соусом ребенок предстал перед Клодин, с ней чуть инфаркт не случился)…
А позавчера утром — с ключами от машины Томми (Даффи с легкостью опытного карманника вытащил их из отцовского пиджака, когда доверчивый папа, уходя на работу, нагнулся поцеловать сынишку)…
А в воскресенье… ох, лучше даже не вспоминать!..
На кухню Томми пришел через полчаса. Клодин услышала его шаги еще из коридора.
Подошел сзади, обнял, зарылся лицом в волосы — теплый, пахнущий детским шампунем; похоже, ребенка он искупал самым простым способом: залез вместе с ним в душ.
— Ну, еще раз привет!
— Спит? — не оборачиваясь, спросила Клодин. Показалось — или и впрямь от него слегка попахивает пивом?
— Спи-ит! — протянул Томми. — А куда он денется?! — включил стоявший на полке динамик аудиомонитора — оттуда донеслось ровное и размеренное дыхание сынишки; спросил сочувственно: — Как он до кассеты-то добрался?
— Утащил толкушку для пюре — я подумала, что уж ее-то не разберешь, и вообще вещь безопасная. Пошла в ванную… буквально на пять минут, а он пока этой толкушкой взломал шкафчик в холле, — почувствовала, что вроде как оправдывается, от этого настроение испортилось еще больше.