– В конце лета, Али-джан. Свадьба станет лучшим подарком к твоему восемнадцатилетию.
Али считает, что Атиех похожа на водянистую простоквашу – такая же пресная и скучная. В его снах бедно одетая девушка с базара угощает его ломтиками дыни, и он касается губами ее облитых соком пальчиков.
Однажды в пятницу Али, как обычно, идет в центр Тегерана на Большой базар, чтобы посмотреть на нее. Он стоит за фонарным столбом возле прилавка с пряностями, а девушка укладывает дыни пирамидами. Он смотрит, как она нарезает дыню ломтями разной толщины.
– Бадри, давай-ка, иди сюда! – зовет беззубым ртом ее отец. Его лицо коричневое, как пергамент, от долгого пребывания под безжалостным солнцем.
Бадри, Бадри, Бадри! Али тихонько повторяет это имя, словно боится забыть его. Словно не будет страдать много-много лет, услышав его.
Покупатели снуют мимо прилавков, толкаются; женщины в чадрах несут корзины с зеленью и баклажанами; младенцы орут, лотошники нахваливают свой товар. Бадри, Бадри, Бадри. Али, сыну одного из самых уважаемых в Тегеране ученых, предстоит вскоре отправиться в Кум, священный город мусульман, для изучения религии и классической литературы. Сейчас он даже не должен думать об этой девушке. Она трудится с отцом на рынке. Она – дахати, деревенская, из нищей семьи, как слуги в доме его родителей.
Когда по базару проплывает призыв к полуденной молитве, торговцы берут молельные коврики. Базар пустеет, покупатели уходят. Один за другим торговцы покидают свои прилавки. На площади перед мечетью, построенной на краю базара, они совершают свое полуденное омовение – смачивают водой локти и запястья. Потом встают на колени, касаются лбом коврика и замирают в молитве. Распрямляются и снова наклоняются – все как один.
Пойдет ли на молитву Бадри? Али испытывает укол разочарования, когда она уходит от своих дынь. Конечно, он не может пойти за ней на женскую половину мечети. Ему остается лишь смотреть, как она снимает у входа обувь (матерчатые шлепанцы, изношенные и дырявые). Потом ее проглатывает дверной проем мечети. Все.
После ее ухода Али остается один на базаре. Внезапно его охватывает ощущение неловкости, словно он стоит за фонарным столбом совершенно голым. Толпа разошлась, и теперь он привлекает к себе внимание; ему неуютно без людского щита, загораживающего его наблюдательный пункт.
Шаги. Медленное шарканье обуви по жесткой земле. Он поднимает глаза и не верит своей удаче: она вернулась. Он жадно глядит на девушку, надеясь, что его не видно, а Бадри передвигает что-то возле отцовской лавки. Она поднимает большой оловянный бак. Пару мгновений борется с его тяжестью, но потом ставил его себе на бедро. Вскоре бак уже балансирует там, словно часть ее тела, словно там его постоянное место.
Она выходит из лавки, и он, убедившись, что его никто не видит, идет вслед за ней. В ее облике есть что-то странно привлекательное; она держится необычайно уверенно и величественно, несмотря на свою юность и бедность. Вместо того чтобы сразу идти к мечети, Бадри поворачивает влево. Али идет за ней по узкой дорожке в заднюю часть базара. Там квадратный двор, окруженный деревьями, служит площадкой для разгрузки и местом для сбора мусора. Вероятно, ослы привозят сюда каждое утро товары, а мужчины распаковывают потом тюки и ящики. Вокруг площадки стоят большие контейнеры, куда складывают набравшийся в течение дня мусор. Над ними летают тучи мух. Девушка спокойно идет мимо вонючих, набитых доверху контейнеров, пока не находит более-менее свободный. Пока она идет, тяжелый бак по-прежнему балансирует у нее на бедре. Она несет его так, словно делала это всю жизнь. Хотя, конечно, думает он, она и носит его всю свою жизнь. Как же иначе? Али вздыхает. Это их работа. Непрестанный тяжелый труд на полях и на рынках с раннего детства. Эти люди упорны и выносливы. Али вспоминает Атиех с ее белой, как бумага, кожей. Вспоминает ее длинные пальцы, ее губы, которые кажутся прозрачными (когда они сыграют свадьбу, счастливые родственники будут радоваться при мысли о том, что жена Али – само совершенство). Когда-то он видел Атиех без вуали; в детстве им было велено вместе играть. Теперь лицо Атиех всегда загорожено от солнца, чтобы ее кожа ни в коем случае не загорела, а оставалась бы бледной и чистой.
Бадри встает на цыпочки возле мусорного контейнера, приподнимает на бедре свой бак и быстрым движением точно и ловко переворачивает его и выбрасывает содержимое. Кожура и скользкие семечки летят дугой, и сладкий запах дынь наполняет воздух. У Али перехватывает горло от этого аромата. Он почти ощущает языком сладкую мякоть, почти чувствует пальцами ее прохладу. Бадри встряхивает несколько раз бак, чтобы вытряхнуть остатки очисток. Потом поворачивается.
– Почему ты ходишь за мной?
Оказывается, ее голос гораздо более взрослый и властный, чем он ожидал. Она обращается к нему с неформальным «ты», а не «вы», как полагается крестьянской девушке в разговоре с молодым человеком, который так бесспорно принадлежит к гораздо более высокому социальному классу. Неужели она такая невежественная, что не знает, как себя вести? Ее высокомерный взгляд заставляет Али усомниться в этом. Эта девушка выглядит так, словно знает, что делает.
– Ты говорить-то умеешь, а? Или ты немой? – Она снова вскидывает пустой бак на бедро, а на другое бедро кладет руку. Ее ноги широко расставлены; Атиех и ее подруги никогда бы не посмели стоять в такой позе перед незнакомым парнем. – Эй! – снова воскликнула девушка. – Я спрашиваю: почему ты ходишь за мной?
– Я не хожу. – Его голос способен лишь на шепот. Вот она перед ним, дочка торговца дынями, еще ребенок, в общем-то, но по какой-то причине Али ощущает слабость в коленях. Всему виной ее круглое лицо, ее глаза, которые дерзают глядеть прямо на него, ее губки – розовый бутон.
– Я скажу отцу, чтобы он перерезал тебе глотку! Не смей подходить ко мне. Мне плевать, что ты надутый франт и богач или кто там еще. Я знаю, что вы думаете о таких девушках, как я. Только подойди ко мне, я так закричу, что у тебя уши лопнут. Я ударю тебя! Больно! – Тут она обеими руками поднимает бак над головой. – Я разобью тебе башку этим баком. Меня тошнит от таких, как ты, мужиков. Вы думаете, что раз я бедная, то со мной можно делать что угодно? Нет уж, ошибаетесь. Мой отец перережет тебе глотку, если ты сделаешь еще хоть шаг. Понял?
Али онемел окончательно. Никто еще не говорил с ним таким тоном. Дома мать делает все, как он скажет; дома он настоящий принц. Служанки не смеют обращаться к нему; слуги говорят только то, что ему приятно слышать. Его отец – единственный, кто разговаривает с ним честно и прямо. Еще ни одна девица не разговаривала с ним вот так, поэтому ее дерзость развеселила его и в то же время огорчила. Должно быть, он выглядит как извращенец. Просто как настоящий болван, подглядывающий за деревенской девушкой.
– Нет-нет, боюсь, что вы ошиблись. У меня нет никаких грязных мыслей. Пожалуйста, не беспокойтесь, я не хотел вас пугать.
Волна жара проносится по воздуху, словно облако пыли, пропитанное удушающим запахом дыни. Несмотря на это, Али делает шаг к девушке. Он должен успокоить ее, хочет доказать ей, что она ошибается. Он испытывает странное желание доказать ей, что у него вовсе не те намерения, на какие она намекает. Чем ближе он подходит к девушке, тем сильнее его легкие наполняет тот сладкий запах. Каждый лоскуток ткани на ее теле, каждая прядь волос, выбившихся из-под шарфа, даже кисточки на ее рваных шлепанцах пропахли дыней. Он подходит ближе и видит ее лицо, загорелое и удивительно здоровое, как будто она получает питание, недоступное для его знакомых девушек, чьи матери заставляют их прятаться от солнца. Те богатые молодые девушки учатся вышивать, читать и писать, а еще красиво ставить розы в хрустальные вазы. Бадри сердито сверкает глазами, когда он идет к ней; бак все еще балансирует над ее головой.
– Поставь бак. – Али снова обретает голос, теперь он звучит ровно и уверенно; таким тоном он привык разговаривать со слугами, таким тоном отдает приказания.
– У него острый нож! – Ее голос звучит пронзительнее и с меньшей уверенностью. – Он тебя зарежет!
Теперь она говорит как юная и беззащитная девушка, какова она и есть, хотя и пытается изо всех сил казаться взрослой и грубой. Али еще больше нравятся ее поза с широко расставленными ногами, ее независимость, ее напоминающие розовый бутон губки и круглое, как полная луна, лицо с гордо вскинутым, дрожащим подбородком. И сладкий запах дыни, который всегда будет ассоциироваться с ней.
– Поставь бак, – повторяет Али более спокойно.
Девушка бросает бак, и он несколько раз с глухим стуком подпрыгивает, что кажется забавным. Бак должен был бы удариться с грохотом о землю, а он подпрыгнул и повалился набок в паре метров от них. Никто не мог услышать этот стук издалека. И вообще, Али понимает, что этой девушке нет причин бояться. Эта квадратная площадка отгорожена деревьями; их никто не видит, никто не знает, что они здесь. Все молятся в мечети, держат ладони перед лицом, шепчут строки молитвы.
Али снова хочет сказать, что не обидит ее. Он хочет заверить ее, что он просто… что же он просто делает? Пошел за ней. Конечно, он невольно пленился ею, но он все объяснит сейчас и заверит ее в своих чистых намерениях. Она должна понять, что он порядочный человек. Али смущен и сердится из-за того, что эта девушка заставила его смутиться. Она – ничто, простая крестьянка. Он расскажет ей, что будет изучать религию и классическую поэзию в Куме после свадьбы…
Но прежде чем он успевает решить, как ему лучше сказать все это, его обволакивает сладкий аромат дыни. Али моментально слепнет под полуденным солнцем, у него начинаются галлюцинации. Что-то липкое и теплое касается его щеки, и с минуту он не понимает, что происходит. Потом до него дошло, что девушка уже рядом, что она подошла и целует его, балансируя на цыпочках. Это мгновение кажется ему особенным, не похожим на все остальные. Эти несколько секунд сохранятся в памяти Али до его смерти, запечатанные в сферу, отдельные от всей остальной его жизни. Ее теплые липкие губки касаются его щеки. Да и вся она походит на огненную вспышку.