Потом она снова опускается на полную ступню и едва не теряет равновесие. Али уже не ощущает ее губ на своем лице, но не может даже пошевелиться. Он заворожен. Преображен. Ощущение, оставшееся после этой девушки… Ее теплое, обжигающее прикосновение… Ее поцелуй, заставивший его онеметь и застыть на месте.
– Вот! – Теперь ее голос звучит нежно. – Ты получил что хотел.
Он даже не осмеливается поднять на нее глаза.
– Разве не так?
Он трогает след от ее сладкого, липкого поцелуя на своей щеке и машинально подносит пальцы к носу. Он вдыхает ее запах. Он не забудет этот запах – ни когда женится на Атиех, ни когда станет отцом четырех детей, ни когда станет знакомить с великой классической поэзией и книгами иностранных писателей молодых людей, которые станут завсегдатаями его магазина, который он откроет со временем. Отец сильно разочаруется его выбором, когда Али откажется от более престижной карьеры.
– У тебя есть возможность стать богословом, – будет уговаривать отец. – А ты хочешь открыть магазин? Превратиться в обычного торговца? Как те, кто сидит на базаре?
– Вот что, – говорит Бадри, пока он стоит на солнце, не в силах пошевелиться, боясь реакции на ее поцелуй, мгновенно разучившись дышать. – Я сказала тебе, что если мой отец когда-нибудь узнает, что ты пытался поцеловать меня, он отрежет тебе голову своим ножом. Люди думают, что это нож, а это сабля. Дедова сабля. Его дед был разбойником. Он убивал людей, приносивших ему зло, – она замолкает, ее взгляд впивается в лицо Али, – той самой саблей.
Али стоит на солнце и заставляет себя отвести от девушки взгляд.
– Просто убивал их. Если отец узнает, что ты шел за мной сюда и хотел поцеловать…
– Я не хотел, – перебивает ее Али, снова взглянув на нее.
– Он отрежет тебе голову. Он ловко обращается с тем ножом. Ты ведь видел, как он разрезает дыни, правда? Не думай, что я не вижу, как ты стоишь там каждый день и подглядываешь за мной. Разве такому, как ты, богачу не нужно учиться в школе или заниматься еще чем-нибудь серьезным?
– Сейчас лето, – бормочет Али.
– Конечно! Я знаю, что школы закрываются на лето! – На ее лице мелькает смущение. – Ты думаешь, что я неученая и глупая? Только потому что мой отец торгует дынями на базаре, а твой отец… что? Правит страной? Забирает у нас деньги? Курит сигары? Не знаю. Но мой отец перережет тебе горло, если узнает об этом.
Али кивает.
– Так, если хочешь… – она подходит к баку и водружает его на свое бедро, – …ты знаешь, где меня искать. Я регулярно выношу бак. В полдень, когда отец идет на молитву.
– Что? Я не понял, – шепчет Али.
– Все идут на молитву, так? И здесь тихо и спокойно. – Она глядит на небо и улыбается. – Здесь тихо и спокойно. Здесь только мы да мухи.
– В полдень?
– Да.
Али ковыряет землю носком своего лакированного ботинка. Его сердце учащенно стучит от восторга. Он глядит девушке вслед, а она уходит, и бак подпрыгивает на ее бедре.
Что же происходило в другие дни под летним солнцем возле мусорных контейнеров? Образованный, богатый юноша и девушка, дочь торговца дынями, творили недопустимые вещи. Ее соблазнительная сладость липла к его брюкам, к горлу; она была с ним всюду, с ним и на нем.
Атиех готовила свадебное платье. Крошечные жемчужины нашивались на края ее свадебной чадры. Али в полдень на задворках базара дышал ароматами Бадри, пробовал на вкус все ее сокровенные места на теле и шел домой, опьяненный и выжатый, словно лимон.
Когда его вожделение переросло в чувство? Тогда ли, когда Бадри шептала ему на ухо о любви, а он изо всех сил старался не взорваться (и все равно взрывался каждый раз)? Или когда перед сном он мечтал только о ней одной? Или когда при мысли об их разлуке его охватывало отчаяние? В какой момент Али перестал просто наслаждаться близостью красивой четырнадцатилетней крестьянской девушки и начал мечтать о том, чтобы она принадлежала только ему, стала бы его женщиной? По-настоящему его, до смешного, до невозможного. Такое не должно было случиться. Не должно было никогда, ни в час, когда планировались их жизни, ни в день, когда их матери выходили замуж, когда на небесах определялись их судьбы, когда все так идеально совпало. Будущее организовано, продумано, тщательно спланировано. Атиех была его будущим. А Бадри – его девушкой возле мусорных контейнеров.
Бадри была его душой, его сердцем. Бадри впиталась в его кожу, он ходил, пропахший ею, был таким же на вкус, как она, желал ее. Желал. И хотя она волшебно, нелепо, опасно, безрассудно позволила ему овладеть ею – этого было недостаточно. Попробовав однажды, он захотел большего. И она дала ему это. Получив то, что хотел, он не насытился, ему было мало. И она приходила чаще. Получая это чаще прежнего, он захотел еще. И она стала отдаваться ему каждый день. Получая это каждый день, он захотел получать это всегда. Он не мог насытиться ею. Для него уже не имело значения, что это – похоть или любовь. Границы не было, во всяком случае для Али. Он просто хотел быть с Бадри рядом всегда, все время. И не хотел думать о будущем без нее.
Но планы составляются не зря, а по определенным причинам. Финансовым, логическим, социальным. Их родители управляли жизнью детей разумно, властно и осторожно. Атиех была суженой для Али. Две семьи всегда хотели породниться. Представители его сословия выбирали оптимальные пути, руководствовались здравым смыслом и множили богатство. Мужчины его сословия не смотрели на нищих девчонок, торговавших на базаре, – а если и замечали их, то брали то, что полагалось, крали их поцелуи, а потом шли дальше. Без сожаления, без проблем.
Но Али не хочет и смотреть на напудренную и чопорную невесту, которую выбрала для него мать. Его дом полон книг, на полу гостиной лежат лучшие персидские ковры. В глазах его родни крестьянская девушка дахати – просто нелепый курьез, недоразумение. Когда Али заходит в отцовский кабинет и, набравшись храбрости, заявляет, что не хочет жениться на Атиех, отец просто спрашивает «Почему?» таким тоном, как будто слова сына его мало интересуют. Али мнется, кашляет, а потом с трудом говорит про красивую, милую девушку с лицом словно полная луна, а отец нетерпеливо спрашивает, кто она такая. Когда отец слышит, что она дочка торговца дынями, его лицо застывает на миг, а потом он сгибается пополам и громко хохочет, кашляя, и Али с отвращением понимает, что на его памяти отец никогда еще так не хохотал. Он уходит из комнаты, а отец продолжает прочищать смехом бронхи.
Они с Атиех сочетаются браком в конце лета. Али думает о девушке на базаре, о ее красоте и задоре. Он никак не может забыть ее. Он залезает на Атиех, девушку, на которой женился, с мыслями о дынной сладости Бадри. Через год у них рождается сын. Это событие отмечается в их кругах, в их районе города, в сообществе состоятельных людей. Атиех очарована сыном. Следом за ним быстро появляются на свет еще три ребенка, и никто из них не умирает. Все восхищены – Али и Атиех благословил сам всемогущий Аллах. Все дети здоровы. Атиех наслаждается материнством и семейной жизнью. Она вышивает, она вяжет превосходные свитера. Она воспитывает детей в послушании и вежливости. Она не обращает внимания на отчужденность Али и на то, что он с головой погружен в книги. Она просто приносит каждый вечер чай в его кабинет. Она не жалуется, когда он направляет всю свою энергию на открытие магазина канцтоваров, не проявляет разочарование и недовольство тем, что он становится обычным торговцем, а не ученым человеком, каким должен был стать. Атиех по-прежнему предана ему. Она красиво стареет. Ее кожа не видит солнца и сохраняет белизну.
А дочка торговца дынями всегда в его снах бойкая и неожиданная; она целует его возле мусорных контейнеров на задворках Большого базара; он всегда пьянеет от ее сладкого, головокружительного запаха. Он просыпается с любовной тоской о ней. Даже спустя много лет, оказавшись на базаре в центре города, Али невольно ищет глазами свою возлюбленную. Вероятно, она уже вышла замуж за какого-нибудь дахати, крестьянского парня, и родила двенадцать детей. Иногда он видит на окраинах города бредущих по дороге бедных крестьянок; сжав зубами цветастую чадру, они тащат корзинки с пожухлыми овощами и самыми дешевыми кусками мяса (если повезет). Он взглядом ищет среди них дочку торговца дынями, уже взрослую, но никогда не находит.
Потом он открывает магазин канцтоваров на углу авеню Хафиза и одним из первых в Иране начинает привозить иностранные книги. Старшеклассники, студенты читают в те дни безумно много – и зарубежные романы, и персидскую классику, и сочинения современных иранских писателей.
Однажды, когда Али Фахри выгружал из картонных коробок только что напечатанные переводы романов Достоевского и Диккенса и расставлял их на полках, раздается звон колокольчика над дверью. Кто-то входит, и магазин наполняется запахом дорогих духов.
Она высокая и элегантная, одета как западная кинозвезда. Она явно приняла реформы Реза-шаха, касавшиеся одежды. Многие верующие женщины противились им и не хотели расставаться с чадрой. И тогда полиция Реза-шаха срывала с них чадру, заставляя их идти в ногу со временем. Но другие охотно приняли новый западный стиль. Вот и эта женщина явно не скучает по чадре. Она даже нарумянила щеки, а ее лицо прекрасно, словно луна. Круглая, великолепная луна.
Али смутился на мгновение. Он знает, что перед ним не может стоять дочь торговца дынями. Эта богатая и роскошная женщина не может быть той бедной девушкой, которая относила дынные обрезки в мусорные контейнеры на задворках Большого базара.
– Доброе утро, Али-ага! – Ее голос звучит звонко и уверенно. – Какой у тебя чудесный магазин!
Али Фахри так и стоит, застыв от удивления.
– Ты не ожидал, что я тебя найду? Это не так трудно. Не гляди на меня с таким испугом. Ты думаешь, что я осталась на обочине дороги? Нет, теперь я жена инженера, между прочим. Мой муж научил меня читать и писать. Он не жалел времени на это. И вот я перед тобой. В этом приятном магазине, среди книг!