Анна Петровна тихо плакала, прикрывая лицо руками, и Гордею хотелось утешить её, но ещё больше хотелось оправдаться за себя.
– Смотрите, что вы сделали! Вы очерняете меня в глазах этой женщины. И в моих собственных пытаетесь очернить. Я любил Нину, и Анну Петровну люблю почти как мать, зачем вы говорите такие страшные вещи? Зачем придумали всю эту ерунду про проклятие и про… про то, что я якобы убийца? Да не просто, а зверь, какое-то проклятое чудовище. Для чего вам это? Чтобы смерть Саши не казалась напрасной?
Гордей говорил вежливо, но внутри у него всё кипело. Он встал и приобнял Анну Петровну за плечи, а она приникла к нему и замерла.
– То-то я сама всё придумала. И не видел ты крови на своих руках? Ни разу не видел? И по утрам ничего странного тоже не замечал, что выдало бы ночные лазания? Про ножик сам сказал. И другое припоминай давай.
Гордей ничего не сказал про кровь, но её запах тут же защипал нос – кисло-острый, ни с чем не сравнимый.
– Если бы я хотела на тебя свалить все Красиловские беды, то тут бы уже стояла милицейская машина, – продолжила баба Тоня. – А я хоть хотела, чтоб мучился, но не смерти тебе желаю и не тюрьмы, тем более что не докажу ничего, пока ты человек, а пока зверь, и подавно: волка в тюрьму не посадят. А ты выпей зельеце и станешь всё помнить, когда в волчью шкуру закутаешься. Наутро вернёшься ко мне и сам скажешь, что я была права.
Гордей недоверчиво покосился на кружку с мутной водой.
– Что, и не отравите? Правда помнить буду, если что случится?
– Не отравлю. Зато сам узнаешь, что с тобой не так.
– А если я не хочу этого знать?
Тоня пожала плечами.
– Тогда мучайся дальше, и пусть тебе снится болото, что у нас за речкой.
Это стало последней каплей. Гордей схватил кружку и опрокинул содержимое в рот. На языке разлилась быстрая острая горечь, но сразу прошла.
– Что теперь? – спросил он, вытирая губы тыльной стороной руки и прислушиваясь к своим ощущениям.
– Теперь заката жди. Если я права и до сих пор тебя точит моё проклятие, то сам увидишь, что выйдет. Зверем обратишься, но помнить будешь всё на утро. Всё будешь помнить.
– Если ваше проклятие такое крепкое, то я все десять лет в зверя превращался? И почему пострадали только Красиловцы? Что-то у вас не сходится, баб Тонь.
– Не сходится, потому что проклятие работает только в тех местах, где его навели. А вдалеке от Красилова ты не зверь, а слепой зверёныш. И превратиться не можешь, и сущность внутри скребётся, а выйти не может, вот и скулит, и крутится, и изнутри в груди царапается.
Спина Гордея стала липкой от холодного пота. Тоня так складно говорила и так сочувственно-спокойно глядела на него прозрачными серо-голубыми глазами, что Гордей поверил: всё правда, до единого слова, иначе невозможно так точно всё придумать и надавить на те клавиши, которые давным-давно залипли и тренькали внутри надрывно-плачуще.
– Ты только поклянись мне, что правда Нине зла не желал, если всё так и есть, как Тоня говорит, – вдруг умоляюще всхлипнула Анна Петровна, подняв на Гордея мокрое лицо.
Он сглотнул и ответил, пытаясь придать твёрдости голосу:
– Клянусь. Я любил Нину, и до сих пор люблю. Никогда не желал ей зла.
Анна Петровна взвыла и кинулась на Тоню, метясь в шею скрюченными пальцами. Тоня стала отбиваться полными дряблыми руками, откинулась на стуле назад, и вытертая клеёнчатая скатерть потянулась книзу, грозя свалить на пол всё, что стояло на столе.
– Ведьма проклятая! Я убью тебя за Нинку! Если б не твоё колдовство, всё хорошо было бы!
– Тише ты, тише! – Тоня пыталась образумить обезумевшую соседку.
Гордей встал между женщинами.
– Успокойтесь, мало бед в деревне что ли?!
– Я ж не хотела, я ж за Сашку… за Сашеньку хотела… ему отомстить, говорю ж тебе, глупая! Глупая…
Анна Петровна, только что готовая задушить Тоню, вдруг обмякла и подалась вперёд, где её подхватили Тонины руки. Соседки обнялись, оттолкнув Гордея, и завыли в голос, уткнулись друг другу в плечи и закачались в общем горе. Гордей почувствовал себя донельзя неловко – настолько лишним, как только возможно. Словно бык на городском балконе.
– Мне жаль, – выдавил он, не вполне уверенный, слышат ли его вообще. – Мне очень жаль. Я не знал, что нравлюсь Саше. Мы с ней дружили, и её смерть для меня – ужасная новость. Я бы никогда… Простите, если сможете.
Он положил руки на плечи обеих женщин, а потом, подумав, опустился на колени и стиснул пальцами ладони Тони и Анны Петровны. Они не отдёрнулись, и Гордей посчитал это хорошим знаком.
7.
Лиловым туманом заволокло небо над Красиловом, где-то в кустах робко распевался соловей. Толстые жуки жужжали где-то над кронами черёмухи, и вечер стоял тихий, умиротворённый.
Гордей сидел на лавке и курил. Он никогда ещё не чувствовал себя таким неприкаянным – уехать нельзя, видеть Анну Петровну – невыносимо. Да и сидеть наедине с собой тоже было немногим лучше, всё время казалось, что вот-вот вылезет изнутри что-то, дремавшее все долгие годы и обнаруженное только что.
Руки подрагивали в мучительном ожидании, а сердце больно сжималось – неужели правда? Неужели вот-вот произойдёт? Неужели покажется тот самый зверь, который всё-таки и убил Нину? И что делать, если зверь всё-таки окажется правдой? Сдаваться Зимину и Комарову? Гордей нервно рассмеялся, представив будущие заголовки газет. «Наш сосед – волколак!» «Прячьте детей от Гордея Сумарокова!»
Он подумал, что пойти в милицию было бы проще. Сдастся, а там пусть сами разбираются. Лучше, чем жить в вечном чувстве вины и по ночам грызть подушки, вспоминая лучистые Нинины глаза, похожие на переспелые до черноты блестящие вишни, лукавую улыбку и ямочки на щеках, а потом – кровавые капли на снегу. Как он сможет смотреться в зеркало? Как будет жить дальше, зная истинного себя?
Гордей выдохнул дым в небо и зажмурился. Ему бы возненавидеть Тоню, да только не было в сердце ни капли ненависти к несчастной старухе, потерявшей дорогую дочь. Мог бы Гордей что-то исправить, если бы вовремя заметил Сашку? Да нет, наверное, ничего.
Закат стремительно таял, лиловый небосвод покрывался серым полотном с мелкой взвесью блёклых звёзд. Откуда-то доносились голоса: не умолкали встревоженные Красиловцы, а может, боялись новых смертей. Гордей хмыкнул под нос. Не бойтесь, тут ваш зверь сидит, сидит и курит, совсем один, и убивать никого не собирается.
А в прошлые разы собирался?
Перед глазами резко потемнело, словно выключили свет. Гордей упал на росистую землю и забился, хватая ртом воздух, которого разом стало слишком мало. Пальцы потянулись к шее, будто собирались раскроить горло, и царапнуло по коже острыми и твёрдыми, явно не человеческими когтями.
Когда вновь стало светло, зрение изменилось. Не было больше красок, только оттенки серого, чёрного и жемчужного, зато каждый листок трепетал и переливался очерченными краями, словно бриллиант в оправе. Гордей попытался подняться на ноги, но вышло только встать на четвереньки. Он несколько раз моргнул и выдавил из горла глухой рык. Взглянув вниз, увидел мощные лапы, покрытые жёсткой шерстью.
Ниже по улице послышались приближающиеся голоса. Гордей заметался: куда деться? Спрятаться? Лечь под забор, прикинувшись дворовой собакой?
Замаячили впереди фонари – деревенские освещали себе путь, возвращаясь домой. Мысли быстро покинули голову – отозвалось звериное, задвигая человеческое на задворки разума. Сердце забилось так сильно, что лапы сами подняли тело и понесли по дороге.
– Что там, волк, что ли?
– А не медведь?
– Зверь, зверь Красиловский!
Гордей помчался со всех ног, а сзади нарастали крики: удивлённые и разозлённые. Метнувшись звериным грузным телом в кусты, он ветками чуть не ободрал шкуру и выскочил с другой стороны улицы.
Но и там ждали люди, до темноты, должно быть, толпившиеся у магазина. Гордей попытался вернуться назад, но крики и лучи фонарей вынудили всё-таки не останавливаться и рвануть вперёд.
– Зверь! Вот он! Зверь выскочил! – завопили у магазина. Женщины кинулись врассыпную, несколько фигур отделились от толпы и бросились в сторону Гордея.
Крики нарастали со всех сторон. Всё Красилово будто разом высыпало из своих домов, вооружившись кто топором, кто косой, кто вилами и погналось, вопя и размахивая орудиями. Гнев скопился и вылился, обнаружив, наконец, виновника давних несчастий и страха.
Звериное сердце заходилось в ужасе погони: древнее, дремучее чувство, тысячелетиями заставляющее зверей спасаться от кричащих людей и огней. Ни зубы, ни когти, ни мышцы не спасли бы от разъярённой толпы, и лапы несли и несли прочь от людей. Стоило отбиться от одной группы, как навстречу выскакивала другая, ещё шумнее и многочисленнее. Дворовые собаки рвались с цепей и заливались лаем до хрипоты.
Несколько раз в тело ударялись камни, брошенные с такой злобой, что точно нанесли бы увечья, будь шкура потоньше, а кости не такими крепкими. Однажды по боку задело косой, оставив длинную кровоточащую царапину. Страх и метания высасывали силы, зато людей бодрила злоба, и с каждой минутой становилось всё труднее выбирать пути и увиливать от летящих камней и бутылок.
Гордей пытался выбраться к шоссе и оторваться от погони, бросившись со всех лап вниз по спуску, но его каждый раз оттесняли с окраин деревни, вынуждая возвращаться на главные улицы. Ближе к концу ночи он, почти выбившись из сил, понял, что его взяли в плотное кольцо. Местные вооружились факелами, совсем как пещерные люди, молотили чем-то тяжёлым по железу. Среди криков то и дело раздавались выстрелы, один из которых попал в фонарь, погрузив площадку перед магазином во тьму.
Щёлкая зубами, Гордей попятился к магазинной двери. В голове лишь стучало и пульсировало, горело алым страхом и мелькало одной-единственной связной мыслью: «опасность!» «опасность!»
Ничего от человека или мало-мальски разумной твари.