Единорог, оставленный здесь на ночь, безостановочно кружил по арене, толкал рогом гнущиеся доски барьера. Время от времени верхняя губа его вздергивалась, обнажая квадратные желтые зубы, и из широкой груди вырывался клокочущий рев. Зверь был голоден и разъярен, на губах и черном носу выступали капли крови. Дело в том, что Оттенбург хотя и поверил в план отца Антония, но помнил, однако, и обстоятельства первого появления дива и потому предусмотрительно засунул в кормушку с овсом обрезок излюбленного оружия – подметной каракули.
Трубачи взметнули в зенит фанфары, на ристалище появился светлейший барон Людвиг, облаченный в легкие праздничные латы, верхом на богато убранном коне. Следом отец Антоний вел бледную Марию. Оттенбург отъехал в сторону, молча дал знак рукой. Конь его, привыкший за последнее время к единорогу, стоял спокойно, лишь прядал иногда ушами.
– Братья во Христе! – звучно пропел отец Антоний. – Вот перед вами юная и непорочная девственница, призвавшая князей к миру. В подтверждение своей чистоты, а также того, что слова ее действительно внушены Господом, девственница обуздает сейчас грозное чудовище, посланное за наши грехи. Да свершится воля Всевышнего!
Отец Антоний подтолкнул Марию и прошептал:
– Смотри, они будут одинаково рады любому исходу. Бедняга, «жестоко тебе против рожна прать».
– Сладко, – ответила Мария и сама прошла на арену.
Она подошла вплотную к единорогу, встала на колени, так что низко опущенный рог приходился прямо напротив груди, и тихо попросила:
– Убей меня…
Единорог неторопливо повернулся боком и опустился на землю. Мария упала в ложбину между двумя горбатыми лопатками и только здесь, с головой зарывшись в густую теплую шерсть, впервые за все время сумела расплакаться.
– Врешь, шлюха! – прорычал фон Оттенбург и, пришпорив коня, рванулся вперед. В левой руке его блеснул смертельный треугольник даги. Барон направлял удар в спину девушке, но единорог резко поднялся на ноги, и дага безвредно скользнула по жесткому волосу.
Колосс мгновенно повернулся и коротко ударил. Первый удар пришелся под ребра коню. Ноги коня еще не успели подогнуться, когда покрасневшее от крови острие поразило барона в грудь, пронзив его насквозь и выйдя со спины. Трибуны дружно ахнули, а единорог тряс головой, стараясь сбросить с бивня повисшую на нем нелепую жестяную куклу. Когда это удалось, единорог поднял взгляд на захлопнувшиеся ворота, подбежал к ним и нажал. С громким хрустом дубовые створки слетели с петель. В толпе, собравшейся на поле, началась паника. Но зверь, не обращая ни на кого внимания, мерно двинулся по дороге от замка.
Мария приподняла голову, увидела небо, косые верхушки тополей; временами в такт шагам зверя мелькала земля, мечущиеся люди… Черная фигура качнулась где-то в стороне. Отец Антоний, осознавший случившееся раньше всех, спасался бегством. При виде монаха Марию начала бить дрожь. Мария сжалась, стараясь спрятаться, стать незаметной. Единорог, уловив ее движение, свернул с дороги, в два широких маха догнал бегущего, всхрапнул, вращая красным глазом, и поддел рогом подпрыгивающую спину. Коротко вякнув, отец Антоний взлетел на воздух и, уже не похожий на человека, смятым черным мешком рухнул на землю, попав под тяжеловесное копыто.
Теперь единорог понял, кто его враги, и зорко высматривал среди бегущих серую сутану странствующего священнослужителя или блестящий нагрудник оруженосца…
Когда дорога перед ними опустела, единорог не замедлил бега, он продолжал двигаться все так же, широкой наметистой рысью уходил на север, куда тянул голос давно исчезнувших предков. След его пересекал земли, расселяя легенды о дивной всаднице и о жестокости зверя, о необъяснимой его ненависти ко всем закованным в латы и укутанным в рясу.
И наконец слух о них потерялся в диких лесах далекой Сарматии.
Горшочек золота
Красно золото не ржавеет.
Вранье, всюду вранье, то самое, что фольклористы называют поэтическим творчеством.
«Когда Петр повелел снимать с церквей колокола, то жители Эваново с часовни колокол сняли и утопили в колодце. Так он там и лежит. Колодец-то глубоченный, двадцать сажен, и никто колокол достать не может».
Эваново деревня старая, если не сказать – древняя. Одно название чего стоит. Картографы советских времен, составляя секретную карту-двухверстку, не поверили, что может существовать населенный пункт с таким названием, и переиначили его на Званово. Посейчас на картах, давно рассекреченных, можно видеть топонимический термин, которого нет. В записях девятнадцатого века через раз можно видеть Еваново. Кое-кто из не очень дальних соседей попросту говорит: «Иваново», но у самих эвановцев и ближних жителей в речи отчетливо звучит э оборотное. При таком названии поневоле поверишь и в утопленный колокол, и во многое множество иных чудес. А начнешь разбираться вплотную – и рассыпаются легенды в пыль. Прежде всего, откуда там взяться двадцатисаженному колодцу, если водяной пласт стоит на глубине пять сажен? Глубже копать не получится, утонешь. Ладно, глубину колодца спишем на былинность повествования, которой положено преувеличивать. Былинный колодец может и не двадцать сажен быть, а двадцать верст. Зато история, не былины и исторические анекдоты, а факты колокол в колодце исключают полностью. Вопреки легендам и даже школьным учебникам, Петр не снимал церковных колоколов. Изымались запасы меди, хранившиеся в монастырях, а отлитые колокола не трогались. Так что бесполезно искать колокольные ухоронки петровских времен.
К подобным сведениям Кирилл относился с практическим интересом. Весной он купил с рук металлоискатель и теперь был одержим желанием найти клад. Мечта подогревалась соблазнительными находками, которые достались на долю не Кириллу, а его соседям. Валентина нашла на огороде позеленевший екатерининский пятак. Тракторист Колька, опахивая от пожара заброшенное сницовское поле, где некогда село стояло и церковь была, вырыл серебряный потир в полкило весом. Такие успехи соседей распаляли воображение. Уж если им достались интересные находки, то он, с металлоискателем наперевес, откопает не меньше чем горшок золота.
Опробовать покупку было решено на собственном огороде, благо что весна, середина мая, гряды не засеяны, их можно и нужно перекапывать. Первый же шаг был ознаменован сигналом, сообщающим, что обнаружена серебряная монета. Через пару минут находка была выкопана. Жаль, что это оказалась не монета, а пробка от водочной бутылки. Закрывашки такие назывались «пей до дна», поскольку, раз дернув за алюминиевый язычок, бутылку было уже не закрыть. Еще через минуту была найдена вторая пейдоднашка, а там и третья. Аналогично обстояли дела и на соседских огородах. Густо родная земля засеяна водочными пробками.
Попытка пройтись с металлоискателем вдоль снесенных или обвалившихся домов оказалась еще более неудачной. Возле каждой развалины располагалась личная свалка, созданная в те времена, когда здесь еще жили люди. Выносить мусор дальше ближайшего куста им было лениво, и земля вокруг оплывших фундаментов была нашпигована консервными банками разной степени проржавленности и прочим негноимым сором, среди которого встречалось немало железяк. Конечно, у прибора имелся режим поиска только цветных металлов, так что он не реагировал на гвозди, которых тоже было богато в земле. Но всякая консервная банка была некогда изготовлена из луженой жести, а любое проржавевшее ведро – из оцинкованного железа. Плюс бесконечные обрывки алюминиевого провода и вечные закрывашки «пей до дна». Все это богатство непрерывно гудело, сообщая, что именно здесь закопан горшочек золота.
– Чего раскопал? – спрашивали бабки, судачившие о своем на скамеечке у Нининого дома.
– Вот, – Кирилл показывал часть электроутюга с сохранившимися медными клеммами или здоровенную шестерню, крутившуюся некогда в тракторном моторе.
– Это дело, – соглашались старухи. – Так и целый трактор соберешь.
– Ты бы на фоминское поместье сходил, – посоветовала восьмидесятилетняя баба Нюша. – Там всякого найдешь.
– А где это?
– За Сидорово в сторону Малашкино, налево Усыньево будет, тоже давно расселили, еще при Хрущеве, а направо вдоль речки – фоминское поместье.
– Там же кладбище Малашкинское! – встревожился Кирилл. – На кладбище копать нельзя, – и, чтобы добавить веса своим словам, добавил: – Грех это.
– А ты не на кладбище, ты дальше пройди. Там на холме церковь стояла и поповский дом. Их на моей памяти рушили.
– Там, поди, все заросло, – подала голос бабка Нина.
– Да уж… – Разговор перешел на беды края и своей неустроенной жизни.
Во что превратились окрестные поля, Кирилл знал и сам. Леса и заповедные ухожи безжалостно вырубались, а тут же рядом бывшие поля густо зарастали брединником и березой.
Освоив купленный металлоискатель, Кирилл отправился в Сницово, где был найден серебряный потир. Когда-то через Сницово проходила дорога, и лет десять назад Кирилл даже ходил по ней, поскольку там было на два километра ближе до большого села Вятка, где имелся магазин. Проходил он тогда через Сницово, видел заброшенное поле, старые саженые березы – верный признак, что здесь жили люди. А теперь всюду молоденькие березки, осинки, ивняк, да так густо, что не протиснешься. Кирилл продирался сквозь неудобье пять часов, прежде чем вылез на дорогу в девяти километрах от дома. Девять километров – это по дороге, по прямой было бы куда короче, но вновь нырять в заросли Кирилл не рискнул, потопал в обход и вернулся домой чуть живым.
Блуждая по зарослям, Кирилл дважды выбредал на жилое место, которое можно было определить по саженым березам и тополевому подросту. Вряд ли это была цель его поисков, Сницово – большое село, а встретились крошечные хуторки. Старухи даже названия говорили хуторов, что были некогда в том краю: Кузьминско, Левково и Осиповка. Где именно побывал Кирилл, так и осталось неизвестным.