Разрыв-трава сухо зашуршала под ногами, словно осока, схваченная первым осенним морозом. Ступни ожгло острой болью. Матвей, сжав зубы, продолжал протаптывать дорожку. Ошметки лаптей, обрывки онуч усеяли путь; видно, и впрямь разрыв-трава все могла изодрать. Матвей топотал, не жалея ног, пока впереди не открылась чистая тропа. Пряный аромат незнакомых трав закружил голову, помрачая взор; взметнулся яркий хоровод летучих светляков, но сквозь их мельтешение различимо мерцали слева голубые огоньки, пятнающие невзрачную травку, а справа – скарлатные на знакомых папоротниковых стеблях. В иных местах единый такой цветик ищут, да найти не могут, а тут – вон сколько!
Немного шагов кровоточащими ногами по чистой тропе, и вдруг вздыбилась убитая земля, собралась в гнилой пень. Блеснули желтые глаза, взметнулись хватучие корни, раззявилось дупло пасти.
– Жрать! – пронесся тяжкий вздох. – Вот кого съем и костей не сплюну!
– Уйди с дороги! – Матвей саданул голой пяткой промеж алчных глаз.
Пень беззвучно развалился. Матвей шагнул пошире, стараясь не наступить в трухлявое нутро, где еще шевелились корни.
Это, что ли, обещанные страхи да ужасы? Уж если Вареньку пень прогнивший не напугал, то где ему на взрослого парня боязни нагнать… А так – дорога как дорога. Кого жадность не одолеет, с тропы не своротит, тому путь открыт.
Еще что-то впереди обозначилось. Издали не различить: зверь, человек или новый плотоядный пень. Матвей шага не замедлил, подошел вплотную. Прямо на моховой кочке, устроив ноги поперек тропы, сидел старик.
Когда мимо пролетала призрачная охота, Матвей ничего толком не успел рассмотреть, но по богатой польской одежде, по кривой сабле, по вислым усам признал старого князя. Да и кому еще тут быть?
– Ваше сиятельство, – вежливо произнес Матвей. – Дозвольте пройти.
– Молчи, раб, – безо всякого выражения проговорил князь.
– Вы бы, ваше сиятельство, не ругались. Крепость уж давненько отменили, рабов больше нет.
– Ты что взбредил?! – сонная одурь разом слетела с князя. Сабля с легким звоном, напоминавшим шорох разрыв-травы, покинула ножны. – Порублю мерзавца!
– Вы, ваше сиятельство, сабельку-то спрячьте, потому как вы хоть и князь, но мертвый, а я мужик бесштанный, но живой.
– Ты живой?.. – князь вдруг захохотал, запрокинув голову, так что видно стало горло, распоротое кабаньими клыками. – Да ты хоть знаешь, дурень, куда идешь? Жизни тебе осталось десять саженей. Думаешь, там тебе всякого добра отсыпят с лихвой? Как же, отсыпят, но не добра, а худа, мерою полною, угнетенною. Я туда прежде тебя ходил и все знаю. Все травки соблазнительные и сейчас мне не нужны, а тогда и подавно ненужными были. И деньги, и славу, и силу – все я в кулаке держал! Женщины всех сословий безо всякого Приворота за мной бегали. Князья Засекины от Рюрика род ведут!
– Зачем же было к Сбуденю идти? – тихо спросил Матвей.
– Затем, что сказали, будто не дойду к старому болвану, забоюсь и назад поворочу. А я ничего не боюсь, я дошел и знаешь что у идола спросил? Чтобы охота моя не кончалась и попался мне на травле вепрь, какого никто и никогда не видывал. Как загадал, так и вышло. Одного не рассчитал, что не я кабана, а он меня завалит. Но охота, гонка за неведомым зверем и после смерти не кончилась. Целый год мчусь неведомо куда, безо всякого результата. Только в эту ночь можно посидеть передохнуть, птичек послушать.
«Дались вам всем птички», – подумал Матвей, а вслух сказал:
– Я же не мешаю птичек слушать. Пропустите, и я уйду.
– Молчать! Розог захотел? На колени, холоп!
– В прошлом годе вы девушку пропустили.
– Пропустил… – Князь не то ощерился, не то залыбился плотоядно. – Подумалось мне тогда: вот прищучит Сбудень девку, она тут останется и будет у меня наложницей. Как же, дождешься от Сбуденя чего хорошего… Больше никого не пропущу. Я тут сижу одинешенек, а он пусть там сидит без новых жертв. Вздумаешь еще шаг сделать – в капусту изрублю.
– Наверное, вы правы, ваше сиятельство, – Матвей поклонился, – и людям не нужно ходить к мертвому богу. Но я иду не ради себя, поэтому мне надо пройти.
– Не пройдешь. Вон отсюда, дурак.
Упрашивать было бесполезно. Говорят, горбатого могила исправит, а перед самодуром и смерть бессильна.
Матвей резко шагнул вперед, вырвал саблю из холодной руки и зашвырнул ее в гущу цветущего папоротника.
– Ты что себе позволяешь, хам?! – Князь вскочил, готовый броситься на Матвея с голыми руками.
Матвей так удивился, что даже о вежливости позабыл.
– Ты, ваше сиятельство, совсем сдурел, со мной на кулачках биться? На Масленую мы с заречинскими стенка на стенку ходили, так я не из последних бойцов был. А тебе не мешало бы о кабане помнить. У тебя, небось, от первого же замаха распоротое брюхо рассадится, кишки наружу полезут. Иди лучше папоротникового цвета нарви: он тебе поможет саблю сыскать, а то я ее зафигачил уж и не знаю куда.
Повернулся спиной к сникнувшему князю и пошел по тропе, ни на полшага не отступив в сторону.
Еще минута, и засияло вокруг ярчайшим светом, засверкало таково красиво, что сердце ухнуло в груди, едва не оборвавшись. Прямо посередь тропы рос алый цветок. Вроде и видом прост, не махровый, не садовый, полевой, но краше его нет на белом свете. Сияет огненными лучами, и аромат плывет по всему лесу, как ни в каком цветнике не бывает. Вот он каков, Приворот, что счастье любому составить может. Протяни руку, сорви – и ничего больше не надо.
– Не хочу счастья наколдованного, мне Варенька дороже всех, – вслух сказал Матвей и прошел прямо, сбив алый цвет окровавленной ногой.
Сияние погасло, лишь у края земли мерцала заря, немощная покуда разогнать сумрак.
Что позади, уже не видно в жемчужном ночном свете, а впереди замаячил утоптанный круг, словно кто-то посреди леса вздумал хлеб молотить. По краям лесного тока вкопаны смоленые столбы, на каждом щерится небывалый звериный череп. Зубы и рога страх нагоняют, пришельцу грозят. Никто таких зверей не встречал, костей не видывал. У иных клыки на две пяди изострены, у других рог посередке лба торчит в аршин длиной. А в центре круга камень чернеет. Не идол поганский, не резной курганный болван, а как есть дикий камень. Ни глаз, ни лика, ни рук не обозначено, а глядит камень в самую душу и за сердце берется незримой дланью. Тут не надо гадать, всякому ясно: древний Сбудень перед тобой, а вернее – ты перед ним.
Матвей остановился, собираясь с мыслями и подыскивая слова, которых так и не сумел выбрать за этот длинный день.
– Я за Варей пришел, – первая фраза далась с трудом. Смотреть-то Сбудень смотрит, а слышит ли? Но с каждым вдохом Матвей говорил все громче и яснее. – Варя, невеста моя. Для себя мне ничего не нужно. Освободи Варю, и я уйду. Слышишь? По-хорошему прошу.
Матвей говорил и чувствовал, что зря тратит слова. Слышит ли его бесчувственный камень и захочет ли услышать? И что может сделать Матвей с этим камнем голыми кулаками? Только и остается, что по-хорошему просить. И все же Матвей сделал шаг и второй, намереваясь подойти к Сбуденю вплотную. Воздух загустел прозрачным рыбьим клеем, третий шаг дался уже с невероятным трудом, а Сбудень начал удаляться, исчезать в мутном далеке.
– Бежишь? – закричал Матвей. – Трус! Я ведь в следующий раз с кузнечной кувалдой приду, на щебень тебя переколочу. Варю верни!
Следующего шага не получилось. Перед глазами вдруг оказалась мокрая бесплодная земля, Матвей ткнулся в нее лицом, а затем все погасло, как догоревшая до конца, скрученная в черный уголь лучина.
Трудно сказать, очнулся Матвей, проснулся или просто осознал себя. Последнее – вряд ли, поскольку, даже открыв глаза, долго ничего не понимал. Сквозь ветки светило солнце, но купальское солнышко встает раньше всех, и не можно сказать, утро сейчас или полдень близится. Матвей попытался поднять голову, чтобы увидеть на крайний случай, высоко ли солнце или только что проснулось. С третьего или четвертого раза это получилось, но голова тут же против воли опустилась обратно, а глаза закрылись. В душе даже удивления не родилось: что это вдруг со мной? И не сказать, долго ли так лежал или всего пару минут. Снова очнулся, когда слуха коснулось отчаянное теньканье. Синица! Так вот почему обитатели заколдованной чащобы усаживались вчера слушать птичек! Должно быть, лишь раз в год залетает сюда певучая птаха, и ее «тень-тень» звучит приветом из прошлой жизни.
Птичий голосок пробудил Матвея, он вновь приподнял голову, подтянул непослушные руки и попытался встать. Подняться удалось только на четвереньки. При этом взгляд Матвея непроизвольно упал на руки, которые совершенно не желали слушаться. Не руки увидел, не лапы даже, а кривые конечности, что-то покрытое струпьями, с когтями наподобие изогнутых скорняжьих игл. Согнуть конечность в локте удавалось с большим трудом, при этом раздавался отчетливый скрип.
«Вот, значит, что со мной Сбудень сделал. И не спросил ничего, и сам не сказал, словно я не человек, а пустое место. Варю-то отпустил ли? Или снова какую подлянку устроил… Узнать, а там и помирать можно».
Матвей снова попытался подняться на скорченные ноги и опять упал без сил. В себя пришел оттого, что почуял: кто-то идет по тропе. Разлепил глаза и различил рядом чудище из княжьего ледника, с которым беседовал вечером.
– Что ж ты в сырости лежишь? Сгниешь прежде времени. Ну-ка поднимайся.
– У тебя цепка на ноге была, – проскрипел Матвей. – Куда делась?
– Нет больше цепки. Отпустил меня Сбудень. Могу хоть в самую деревню идти. Боюсь только, мужики, меня взвидев, тут же кольями побьют. Вот и получается, что жить мне там, где весь год прожила.
Матвей, поворотив скрипучую голову, впервые глянул не на уродский лик, а прямо в глаза чудищу, те, что вспоминал и не мог вспомнить весь прошедший год.
– Варя, ты, что ли?
– Я, Матвеюшка, я. Вот, за тобой пришла. Вставай, мой хороший, пошли домой. Там хоть и нора, а все под крышей.