– Что с тобой?
– Щекотно!
Полина Игнатьевна принялась Кольку чесать, чтобы он не ревел. Андрюшку так ни разу не чесанула, а Кольку – пожалуйста.
Андрей вроде бы спит, а сам все понимает. Хотел было Кольке еще одну щекотуху запустить, самую чесучую, от какой простые почесывания не спасут, да раздумал: еще перебудит своим ревом всю группу. Оставил Кольку в покое, тот уснул, и Полина Игнатьевна сразу уснула. Андрюшка тоже спит, но раздумывает, что дальше делать.
Осторожно пустил тонкую щекотуху под одеяло Маше. Маша мягкая, теплая, даже чесаться не стала, повернулась на другой бочок и дальше спит. К ней бы не щекотухой, а ладошкой дотянуться, но никак, через две кровати.
С огорчением оставил Машу и запустил самую цеплючую щекотушину к Полине Игнатьевне. Та почесала одну ногу, вторую… затылок, а спину не достать. Полина Игнатьевна – не Максимка, она толстая. Пришлось вставать, идти куда-то за большим махровым полотенцем, растирать спину. А Андрюшка еще подпустил щекотушек. У щекотуна их много.
– Что за несчастье? – стонет Полина Игнатьевна. – Исчесалась вся, словно блохастая собака!
Какое же несчастье? Это щекотун напал. Повернись на другой бок и спи себе спокойненько.
Живи, пёся
Унылая серая равнина без единого ориентира, из конца в конец усыпанная реголитом, напоминающим раздробленный асфальт. Такой пейзаж способен мгновенно нагнать грусть на кого угодно. И даже не вздохнуть от тоски: на Луне нет воздуха, нечем вздыхать.
Каких-то четыреста лет назад все было иначе. Тучные нивы, бурные моря, полные левиафанов, селениты, словно испуганные навеки неясно чем, и висящая в небесах прекрасная Земля, такая близкая и далекая. Один взмах могучих крыльев – и ты на Земле. Теперь иное дело: где нет воздуха, крылья не помогут.
Это ученые, безжалостное племя астрономов, доказали, что на Луне воздух и вода отсутствуют, а значит, нет лесов и изумрудных океанов, нет хрупких белолицых красавиц, нет вообще ничего, кроме серого реголита. Поначалу Семаргл не обращал внимания на мудрствования астрономов, которых он по привычке полагал звездочетами. Мало ли что они придумают? Простой народ при виде таких пальцем у виска крутит. Но постепенно все больше людей соглашались со скучными выкладками звездочетов, и в один недобрый день Семаргл обнаружил, что воздуха и впрямь нет, дышать нечем.
Земные псы, даже те, что на цепи сидят, могут хотя бы на Луну повыть, а что Семарглу делать? Без воздуха не повоешь – ни на Луну, ни тем паче на Землю.
Мог бы – помер бы с тоски, но от бессмертного это дело не зависит. Есть такое гадостное слово – «фольклор», которого ни в славянском, ни в персидском языках, бывших для Семаргла родными, нет и не было, но это слово держит крепче цепи и не дает Лунному псу истаять в небытии. Был бог, стал фольклорный персонаж – есть ли что позорней?
Земля голубым диском висит в небесах. Что на ней делается, видно смутно. В те времена, когда Земля и впрямь была плоской, Семаргл мог разглядеть на ней каждую былинку, любую букашку. Пришли новые времена, Земля стала не той, и глаза не теми. И все же там блеснуло что-то малой искрой, заставив сердце забиться с перебоями.
Морковью Ульяна начала заниматься, когда почва еще не прогрелась как следует. Перекапывала грядку, потом с тачкой ездила на горушку, где все брали для своих нужд песок. За раз больше полутора ведер не привезти, поэтому ездить приходилось три-четыре раза. Морковь любит песок, а на огороде у Ульяны – суглинок. Далее тяпкой или граблями рыхлила грядочку, пока пуховой не станет, каждый комочек разминала.
Вот тут среди комочков попался не камушек, а какая-то железка. Сначала почудилось, будто нашлась гайка, какие, случалось, попадали и прежде. Но, когда от нажатия пальцев осыпалась земля, оказалось, что это не гайка и даже не хомуток, какими перетягивают резиновые шланги, а колечко или скорее перстенек, поскольку даже печатка вроде бы имелась.
Особо разглядывать находку не было времени, Ульяна сунула ее в карман и вернулась к гряде. Ребром ладони провела неглубокие, сантиметра полтора ровки, принесла старый горшок с золой и припорошила дно ровков. Морковка золу любит еще больше песка, ей чем больше золы, тем лучше. А большинство сорняков, чьи семена, хочешь не хочешь, в земле остаются, от щелочной золы сгорят. Прямо поверх золы Ульяна принялась высевать морковь. Морковное семя мелкое, недаром его зовут порошком. Зачастишь – семян не хватит, а потом замаешься прореживать. Муторная работа – сеять морковь. Однако управилась. Ладонью загладила ровки, довольно оглядела работу и пошла в дом ужинать. Солнце еще высоко – май не ноябрь, – но на сегодня хватит: и без того спину ломит, руки и ноги гудят.
Дома поставила чайник, а пока суд да дело, принялась отмывать руки от огородной земли. Вспомнила про кольцо, помыла и его с мылом, щеточкой, какой вычищала грязь из-под ногтей. Кольцо осталось черным, что и неудивительно: столько лет в земле лежать. Было бы железным – на ржу изошло бы, медное – проросло бы ярью. Неужто серебро? Почему бы и нет? Серебрушка – невеличка, такая и мужику по карману.
Из ящика комода достала старую лупу в латунном ободке; придвинувшись в свету, принялась рассматривать печатку. Странный на ней был рисунок: тонкими штрихами отчеканена не то четырехногая птица, не то пес с крыльями. Вернее, что пес, поскольку морда была явно собачья.
Надела колечко на безымянный палец, повертела руку перед светом, любуясь черным ободком и небывалым зверем на печатке. Кто таков? Кто чеканил, тот знал, а я не знаю. И что с того? Живи, пёся.
«Живи, пёся!» – не жертва, не молитва, но живые человеческие слова, обращенные к нему и исполненные доброты. Семаргл поднял голову, в глазах полыхнул огонь, раздвинулись крылья, где вместо перьев светились радужные лучи. Земля и сейчас просматривалась как сквозь кисею, но в одном месте кисея оказалась прорванной, и сквозь прореху было видно четко и ясно. Там лежал огород, щедро политый потом. Четыреста лет назад на нем потерялось кольцо, которое сегодня нашлось. Рядом стоял дом под волнистой крышей. Прежде так избы не крыли, но не все ли равно, главное, чтобы вода с потолка не капала. В этом доме живет женщина, нашедшая кольцо. Таких колец довольно много, но у всех божественная суть погашена штампом: «музейный экспонат» или «коллекционный экземпляр». И только это кольцо живет той жизнью, что искони положена кольцам, лишь оно шлет дряхлому богу частицу животворящей силы.
Владелица серебряной находки ничего не просила у бога и судьбы, да и что мог бы дать ей Семаргл? Даже в древнюю эпоху, когда был он в зените славы и могущества, Лунный пес был всего лишь повелителем рос и летних дождей. Что уж говорить про нынешние времена?
Легко было дворянскому поэту объявлять: «Люблю грозу в начале мая!» А если спросить огородника? Струи дождевые захлопают рыхлые гряды, вобьют в почву нежные, едва проклюнувшиеся ростки, убьют рассаду. Но, если не выпадет дождя, будет еще хуже. Леечкой на приличный огород воды не натаскаешься. Хоть справа налево, хоть слева направо – все неладно выходит. Обряжают бабы огород и не знают, какой погоды просить.
Ночью, в недолгие минуты полутьмы, по волнистой крыше зашуршал мелкий дождик. Смирный и ласковый, от которого все пускается в рост. Такой нечасто выпадает весной, и именно о таком мечтают огородники.
Славное лето выдалось в этом году в деревеньке Малатово. В других местах и град по временам бывал, а то случалось, что три недели кряду – ни капли дождя, а в Малатово – все как на заказ. Что творится в других местах, Семаргл за пеленой не видел, а Ульянин огород ухичивал как следует. Заодно благодать доставалась и соседям: на один огород дождик не нашлешь. Странно, конечно, что бог занимается одним-единственным огородом, но ничего не поделаешь, других святынь в человеческих руках не осталось.
Ульянин огородишко был не вполне таков, как те, с которыми прежде имел дело Семаргл, но Лунному псу не привыкать. Княжьи дружинники из дальних походов не только аксамит и жемчуга привозили, но и семена иноземных растений: фасоли, тыквы, турецких бобов. Заморских бархатов на всех недостает, а семена в помощь хозяйкам – тоже добыча, и не такая грешная.
А Семарглу всякое растение свое, откуда бы родом оно ни было. Когда-то тыкву приветил на славянских огородах, а теперь подсолнечник и картошку. Подсолнухи особенно по душе пришлись: статные, красивые и за Ярилой-Солнцем головы поворачивают. Картофель тоже забавник, он и репу, и пастернак с огорода чуть не нацело вытеснил. И все бы хорошо, но напал на картошку полосатый жук и такой жор устроил, что только держись. Пришлось Семарглу вмешиваться, а то и вовсе бы жук все поел. Насекомыши мелкие, но богу Семарглу неподвластны. Однако справился. Было время, он и саранчу гонял.
Бог-то бог, да и сам не будь плох. При заботливой хозяйке богу хлопот немного. Семаргл лежал на своем привычном месте, вполглаза поглядывая на Землю, когда рядом возникла статная женщина в старинном, а по Семарглову мнению, просто в красивом наряде.
– Здравствуй, мать, – произнес Лунный пес.
– Здравствуй и ты, – ответила гостья.
Не было матери у Лунного пса; как и многие боги, он объявился сам по себе, и лишь потом многомудрые олухи начали придумывать его имясловие. Но Мокошь все – и люди, и вечные боги – называли матерью, и Семаргл не был исключением.
– Я пришла навестить тебя, посмотреть, как ты жив.
– Совсем немного.
– Нить твоей жизни давно спрядена и смотана в клубок. Но я могу, если очень понадобится, размотать старый клубок и дать богу или человеку – здесь нет разницы – пожить еще. Я никогда этого не делала, сейчас впервые.
– Если очень понадобится, – повторил Семаргл. – Ради одного огородика, там, внизу, и благодаря добрым словам одинокой женщины, которая даже не знает моего имени.
– Есть ли на свете что-то более важное? Те из нас, кто доселе жив, не рассеялись в мировом свете, только малыми делами и спасаются. Покарать человека, несчастье наслать – много силы не надо, это каждый может, но грозных богов в мире избыток, и потому они недолговечны. Где Чернобог, куда девалась злая Мара? От Карачуна слово осталось, а бога – нет. Беды теперь насылаются кем-то другим. Зато мы, те, кто в беде помогает, хоть немножко, но есть.