– Хорошо сказано: немножко есть.
– А ты как хотел? Сегодня все спасаются малым. Знаешь, чем жив Перун-громовержец? Он стал покровителем кур и петухов. Деревенские старухи, а ими древнее язычество и живо, говорят, что старый бог потому и зовется Перуном, что у куриц и петухов перья на теле есть. Громовые камни народ в курятниках вешает, вместо оберегов.
– Как же Перунов день? – спросил Семаргл, хотя сам знал ответ. Но хотелось услышать его из уст всеобщей матери.
– Отняли. Теперь это Ильин день, и на золотой колеснице громовержца разъезжает пожилой еврей в ермолке.
Семаргл сокрушенно покачал головой.
– Я вот о чем думаю уже не первое столетие. Мы бессмертны и не можем умереть. Спрашивается, куда деваются те, кого больше нет? Где великие боги: Световид, Сварог, Хорс? Может быть, прозябают, как ты, я или Перун. Но скорее всего, их просто нет, а значит, и не было. От мошки в янтаре остается больше, поскольку ей доступна смерть, после которой остается залитое смолой тело. От человека, даже если потеряна его могила, остаются кости. А бог есть чистая сила, плоти не имеющая. В результате все мы – лишь кажимость!
Семаргл вскочил, расправив огромные радужные крылья, и на Земле астроном-любитель, наблюдавший в эту минуту Луну, кинулся протирать бархоткой зеркало своего инструмента, допустившего странную игру света.
– Но это еще не все! – пролаял Семаргл. – Новый бог, единый в трех лицах, который согнал нас в небытие, ведь его ждет та же судьба! Он мнит себя вечным и бывшим до начала веков, а он всего лишь бессмертный, как и все мы. Я помню времена, когда этого предвечного бога не было, и значит, когда-нибудь его не станет, он бесследно рассеется, как исчезли мы. Кто или что придет ему на смену?
– Успокойся, мудрый пес, – тихо сказала Мокошь. – Меня тоже мучил этот вопрос, и я не знаю ответа. Всякий бог изноет когда-нибудь. Не умрет, бессмертному это недоступно, а просто перестанет быть. Нынешнему триединому уготована та же судьба, и не нам судить, что будет потом. Может быть, ему на смену не придет вообще никто.
– Но как же люди будут без бога?
– Так же, как сейчас. Не все же нам водить их за руку, словно малых детей. Когда-нибудь они должны вырасти и научиться быть людьми без божьей подсказки.
– Но пока я живу за счет женщины, которая носит мое кольцо. Я тоже стараюсь помочь ей чем могу, но могу я немного. У людей это называется «битый небитого везет».
– Мы оба стары, и твоя женщина тоже немолода. Тебе известна судьба стариков. У них есть мудрость и память о прошлом, но что они могут сейчас? Со всей своей мудростью они зависимы от молодых. Но это у людей, где сменяются поколения. А боги уходят бесследно. Тебе повезло: лишний десяток-другой лет. Главное здесь слово «лишний». Я постараюсь дать твоей женщине долгую жизнь и прочное здоровье. Но когда-нибудь кончится все, как кончается лето, которое ты длишь на ее огороде.
Лето прилучилось, какие редко бывают, а потом долго помнятся. На огороде наросло всего. Картошки: копать – не перекопать, крупная да чистая, не тронутая ни гнилью, ни проволочником, ни вредным колорадским жуком. Морковка: крупная, сладкая – меда не надо – и собранная любит песок, уложена в ящики с просеянным песком. Всякому овощу свое время: пора свекле, пора и редьке. Банки с солеными огурцами выстроились рядами, хоть на продажу, а заморозки все мешкают, обходят Ульянин огород стороной. Сентябрь на дворе, а Ульяна всякий день набирку огурцов снимает, да таких, хоть на рынок с ними иди.
На Движенье полетела птица, и утренники наконец заставили счернеть огуречную и кабачковую тину. Подсолнухи поникли головами и были срезаны. Самый большой подсолнух Ульяна положила на крыльце, ладонью стерев остатки пестиков. Семя плотное, черное, казалось сплошной несокрушимой броней. Но тут же на угощение слетелись мелкие пичуги и принялись молотить. Через полчаса от брони остался ворох шелухи. Семаргл довольно кивал, глядя с высоты. Как ни посмотри, хоть по-божески, хоть по-человечески, правильно тетушка делает.
На огороде дольше всех оставался рядок капусты, но и та в скором времени была срублена, большие кочаны легли на полку рядом с крутобокими кабачками, а те вилки, что поменьше и порыхлее, попали под сечку и отправились в бочку, где предстояло кваситься кислой капусте, или в кадушку, где готовилось крошево.
Последнее, что оставалось сделать, – разнести по бороздам компостную кучу. Народная мудрость говорит: «Не положишь каки – не получишь папы». Папа – так деревенские хлеб называют, ну а кака – это кака и есть. Не унавозишь землю – хлеба не будет, и ничего не будет. Скота Ульяна по старости своей не держала, навозу взять ей было негде, но зато скошенная вокруг дома трава сваливалась в кучу и поливалась помоями. К осени трава перепрела и стала что твой навоз.
Компост возить – работа маркая, так Ульяна заранее баню затопила, хоть и не суббота нонеча. Управила все, напарилась, намылась в честь конца огородной страды. Пошла в избу чай пить из праздничной чашки.
Хорошее лето привелось, легкое, а руки черные, и баня не добела отмыла. Нескоро отойдет въевшаяся земля. И кольцо на руке черное от времени с крылатым псом на печатке.
Ульяна капнула на палец постным маслом, с трудом сняла кольцо, еще подивившись чудному изображению. Кто кольцо ковал, тот знал, что к чему, а нам его носить и зря не гадать.
Вздохнула, уложила колечко в шкатулку с нехитрыми бабьими сокровищами.
– Спи, пёся, весна не скоро.
На Луне, в страшной дали, великий бог Семаргл прикрыл пронзительные глаза и уснул до весны.