— Да, — сказал я. — И как будто наступил капитализм.
— Завидую детской фантазии, — сказал папа. — Я бы да такого не додумался. А вот ты как выдашь что — хоть стой, хоть падай!
7.3
Дома за ужином мы рассказали маме про мой якобы сон, и она совсем не расстроилась. Сказала, если вещий, то отлично. При капитализме будет очень хорошо:
— Как в кино американском будем жить! Прислуга за меня всё делать будет. А стану только жизнью наслаждаться, да ходить по супермаркетам, колбасу из тридцати трёх сортов выбирать.
— Из тридцати трёх? — Удивился папа. — Разве много так бывает? Зачем столько?
— Эх ты, ничего-то не знаешь! — Ответила мама. — На западе сейчас тридцать три это самый минимум! Есть такие магазины, где и сорок, пятьдесят! Никакого дефицита! Никогда!
— Если бы Ленина слушали с самого начала, у нас бы тоже уже так было, — отозвался папа. — Впрочем, можешь считать, что первый шаг к тому, чтоб жить как барыня, ты сделала!
— Какой?
— За меня вышла замуж. Я теперь кооператор буду! Нэпман!
И папа рассказал про собеседование и про то, что в компьютерном кооперативе его приветили. Мама эту новость и вдохновила, и напугала одновременно. Они оба понимали, что военный инженер в любой момент может остаться без работы. И всё же менять сферу деятельности, тем более, переходить в частный сектор было, конечно же, страшно.
— А как кооператив-то называется? — Спросила мама.
— МММ, — ответил папа.
Тут я чуть не поперхнулся макаронами.
— Как-как?
— Эм-эм-эм, — ответил папа со значением. — Хорошее название, да? Модное. Звучит по-современному! Так коротко и броско! Я спросил, как расшифровывается, они сказали — никак. По моему, это смело, молодёжно.
— Это да, — сказала мама. — Хорошо звучит. По-западному. Не то, что наш какой-нибудь унылый «Совснабсбыт». Или «Мосгалошторг».
— Ага. Или «Газпром», — ответил папа. — Там мужик-организатор такой бодрый оказался! Дружелюбный. Вовкой звать. Сразу видно: деловой и энергичный.
— Папа, а ты уверен, что это серьёзное предприятие? — По-взрослому спросил я. Информация о том, что отец угодил в финансовую пирамиду, и по моей вине, взволновала меня так, что я даже забыл прикидываться ребёнком.
— В нынешнее время, Андрейка, ни в чём нельзя быть уверенным, — сказала папа. — Разве только в том, что нашему заводу скоро крышка.
7.4
Поздно вечером, когда мы залегли, и родители решили, что я сплю, я опять подслушал конфиденциальный разговор их:
— Так ты что, всерьёз решил менять работу? — Шёпотом спросила мама папу. — Может, всё-таки не стоит? Риск большой… Бог их знает, эти кооперативы. Ведь в любой момент прикрыть же могут вправду.
— Это верно. Я, может, и сам отказаться уж думал, не лезть на рожон, но тут видишь ли что… Мне твои родители такой скандал устроили, когда я рассказал им…
— Неудивительно.
— Ну не удивляйся. Только мне, знаешь, от этого не легче! Как на школьника орали! Унижали при ребёнке! Вывернули всё так будто я идиот, летун, антисоветчик и ещё чёрт знает кто!
— Забудь. Через неделю они будут разговаривать с тобой как ни в чём не бывало.
— «Забудь»! Ты смеёшься?! Они — как ни в чём не бывало, а я что — утрусь и спасибо скажу?! Мне, что, надо принимать это как должное?!
— Да ладно тебе.
— Нет, не ладно! Галь, ты понимаешь, что после этого цирка я просто не могу отказаться от кооператива! Это будет значит, что я как бы их послушался! Что они с помощью таких вот скандалов будут решать, как мне жить, где работать и всё остальное! Ну, нет! Докажу им! И всем докажу!
— Коленька, ты вовсе не обязан никому ничего доказывать. Главное, постарайся сам для себя ответить: насколько этот кооператив заслуживает доверия?
— Да заслуживает. Всё там с ним нормально. Это только твои драгоценные предки считают, что я обязательно останусь с голой задницей! Ещё знаешь, что сказали? «Помогать, мол, мы не сможем, мы же копим на машину»! Тьфу! Я, что, просил их?..
— Да у них про эту машину разговоры, сколько я себя помню. По-моему, они и покупать-то её толком не хотят, мечтают просто. Папа сам говорил, что не уверен, сможет ли научиться вождению…
— Вот и пусть мечтают дальше! Я им тоже не помощник! Если выгорит дело, начну зарабатывать — я им припомню! Сам первый машину куплю! А они пускай там копят, сколько влезет.
— Нам машина, конечно, нужнее, — ответила мама. — Им ездить-то некуда. Вечно копят, копят всё, как куркули… Лучше б внуку на сберкнижку положили!
— Сами справимся.
8.1
Минула ещё пара недель. В магазинах закончилось мясо. На Камчатке упал самолёт. Таиланд смыло тайфуном. Венгрия отказалась от социализма. Темнело всё раньше, светало всё позже, вставать в садик мне было всё тяжелее. Идти туда каждое утро сквозь тьму и мороз было так тошно, что, если бы не возможность наступать на хрустящие лужи, да не папины рассказы про компьютеры и новую работу, я бы, наверно, не выдержал и взбунтовался.
Да, работу папа поменял. Теперь каждый вечер он сидел, изучая какую-то компьютерную документацию, осваивая новую профессию. Как ни странно, за две недели МММ его не кинуло. Вообще, оказалось, что это и в самом деле кооператив по продаже оргтехники. Финансовой пирамидой эта контора, видимо, собиралась стать в светлом ваучерном будущем, в 90-е; или, может быть, в другой реальности. Что чувствовать по поводу того, что мой отец — теперь друг и соратник Мавроди, мне было неведомо. Так что я решил вообще не думать на эту тему, а лучше сосредоточиться на размышлениях о том, как бы примирить родителей со старшим поколением, чтобы, когда вторые получат своё приглашение на машину, то первые им всё же помогли бы.
Между тем, жизнь текла своим чередом. Наступил ноябрь. В день икс я пришёл в сад не только с кучей бумажных листьев для выступления, но и с красным бантиком, пришитым на груди. Накануне вечером мама судорожно искала какую-нибудь картинку с Лениным, чтобы выяснить, справа или слева следует размещать эту идеологическую деталь. Теперь, за завтраком, мы все сидели с этими бантами, выясняя, чей же лучше. Ну, то есть, я-то, как всегда сосредоточенный на размазывании кубического масла по хлебу, не принимал особенного участия в этой модной дискуссии, а вот девчонки за моим столом были полностью ею поглощены. В итоге пришли к выводу, что самый лучший бантик у Алёны, потому что ленточка, из которой он сделан, не советская, а импортная. Меня, к слову, попытались дразнить за то, что я, мальчик, ношу на груди украшение для девочек: в самом деле, мой кусочек кумача явно первоначально был предназначен для чьих-то косичек, а не для символов коммунизма. Но на навязывание мне гендерных стереотипов я не повёлся, и обсуждение за столом вскоре переключилось на жалкую малышню из соседней группы, которая ходит не с тканевыми, а ничтожными бумажными бантами.
После завтрака был утренник. Под звуки марша нам пришлось несколько раз обойти по периметру музыкального зала, а потом выстроиться рядами, как на параде. Я со своим дурацким танцем осенних листьев отстрелялся в самом начале, но после этого ещё кучу времени вынужден был выслушивать всякие речи, стихи и унылые лозунги про коммунизм. На фоне как обычно свирепой физиономии Илиады, восхвалявшей Великий Октябрь, даже Ленин на портрете на стене был симпатичным. «Когда я вырасту, то выйду замуж за Ленина», — шепнула мне Ирка, заворожённая зрелищем празднества. Я не стал говорить ей, что Ленин умер, чтоб не плакала. Что касается остальных одногруппников, то они Иркин восторг не разделяли. На их лицах в основном читались скука (у тех, кто не выступал) или же волнение (у тех, кому эта повинность ещё предстояла).
После утренника мы немного погуляли под зябким ветром и снегодождём. А потом был обед. На обед дали худшее кушанье в мире — рыбных ёжиков.
Рыбные ёжики были единственным блюдом, которое Илиада Михайловна разрешала не доедать, потому что сама не могла его вытерпеть. Представляли они собою котлеты из рыбы, пропущенной сквозь мясорубку со всей требухой и — главное — со всеми костями. Я узнал их тут же, как увидел. За тридцать лет и три года, отделявших меня от прошлого, изначального, детсадовского детства, я не смог о них забыть. Ситуация, когда после откусывания самого крохотного кусочка котлеты необходимо несколько минут вытаскивать изо рта мелкие и колючие фрагменты рыбных костей, а потом долго растирать внутри языком оставшуюся гадкую массу, проверяя, безопасно ли глотать её, отпечаталась в моей памяти на всю жизнь. Есть эту дрянь, к слову, нам надо было, конечно же, ложкой: вилок детям не давали, потому что те опасны.
В общем, ёжиков я есть не стал, как и большинство моих благоразумных соседей по столу. Из всех нас тут сидевших пятерых мучиться с рыбными отходами решила только Ирка — видимо, из соображений послушания и охоты быть хорошей девочкой.
— Грех еду не доедать. Мне это бабушка сказала. — Поделилась она с нами. — Читали про Ленина «Общество чистых тарелок»? Эх вы! Не читали! Ну вот и не суйтесь!
Я не стал спорить, а просто, неторопливо размазывая картофельное пюре, решил послушать разговоры воспитателей.
— Слава богу, отстрелялись, — поделилась Илиада. — Хоть теперь до декабря можно расслабиться.
— А там Новый год, будь он неладен, — поддержала её нянечка. — Ой, слушай, кто придумал эту дрянь? Они сами-то хоть ели своих ёжиков?..
— Нет, конечно! Тащат сумками домой — а нам отбросы! Небось, не «Макдональдс»!
— А что за «Макдональдс» такой?
— Ты, что, не слышала? Ресторан роскошный американский. Там быстро и вкусно. Они все питаются там.
— Раз роскошный, так там дорого, наверно.
— Так в Америке ж богатые все!
— Ну!
— А как же. У нас скоро тоже откроют. В Москве будет. Мне соседка их рекламу приносила — умереть не встать реклама! Блюда все не наши, да такие, что слюнки текут от самих фотокарточек! У меня этот проспект лежит на кухне под стеклом. Принесу, хочешь?