— Да ну, только душу травить! — Махнула рукой нянечка. — Мне такие яства всё равно не по карману!
— Хоть посмотришь. Отдохнёшь душой от этих, — Илиада имела в виду нас, детей.
После этого нянечка что-то ответила, но её голоса я разобрать уже не сумел: прямо над моим ухом во весь голос заревела Ирка.
Оказалось кость из ёжика впилась ей прямо в нёбо. Я попытался помочь, но не смог. Вскоре подоспела Илиада, которая оттолкнула меня и спасла Ирку, попутно обозвав её толстухой и идиоткой:
— Говорили же, не надо это есть! Ну чем ты слушаешь?!
В тихий час я стал думать о том, откуда у воспитательницы отчётливая неприязнь к моей будущей бывшей и к её фигуре в частности. Ведь и толстой Ирка не была — ну кто может быть толстухой в шесть-то лет?! Максимум, что можно было ей предъявить это некоторую детскую округлость, обещавшую со временем стать склонностью к полноте, но пока ещё ничуть её не портящую…
Интересно, как часто Илиада Михайловна обзывала Ирку толстухой за эти годы, если лишь моё тут недолгое пребывание она уже оскорбила мелкую не в первый раз?..
А я снова смолчал.
Растерялся.
Побоялся воспиталки, потому что она громче и крупнее.
Но, в конце концов, мужик я или кто? Это пусть шестилетки молчат. Я не стану.
Я дал себе слово вступиться за Ирку, если Илиада Михайловна снова начнёт применять к ней психологическое насилие.
Вечером папа забрал меня как обычно и мы пошли по украшенным флагами, плакатами и снежной жижей улицам домой.
— Как отметили 7 ноября? — Спросил отец.
— Ну так. Нормально.
— Говорили вам про Ленина?
— А как же. Про него нам постоянно говорят.
— И что ты понял? Что тебе о нём известно?
— Ну, что раньше были бедные и богатые. Бедные были добрые, а богатые злые. И случилось революция: бедные собрались и прогнали богатых, — пересказал я типичную садиковскую политинформацию.
— Всё наоборот, — ответил папа. — Это бедные злые. Потому что голодные.
«Всего несколько дней в МММ, а уже рассуждает как типичный кооператор», — подумал я.
8.2
Когда мы пришли домой, в квартире пахло жареной курицей, а мама сидела возле проигрывателя и гоняла пластинку с какой-то черносотенной песенкой про тетрадь расстрелянного генерала, золотой век Екатерины, колокольный звон над златоглавою Москвою и вандалов-иуд, которым не давала покою вся эта идиллия, в связи с чем они связали Россию-матушку кумачом и опустили её на колени.
— Это что за антисоветская пропаганда? — Спросил отец.
— Это не пропаганда, а новый модный певец, Игорь Тальков зовут, — сказала мама. — Вот, смотри, какой красавчик!
Она показала конверт от пластинки.
— На премию к седьмому ноября купила. Всё равно ничего из того, что мы планировали, в магазинах днём с огнём не сыщешь…
— Так что будешь тратить на красавчиков теперь? — Спросил папа насмешливо.
— Не ревнуй, — сказала мама. — Это просто увлечение. Культурное.
— Не нужна там такая культура. Ведь правда, Андрюша?
— Да, — ответил я искренне.
— Ах, пожалуйста, не надо приплетать сюда ребёнка! И вообще! Вот в Америке поют о чём хотят! И потом, эта песня всем нравится! Вот увидишь, она будет на концерте в День Милиции!
Папа не стал спорить и пошёл снимать одежду и мыть руки. Потом мы сели в комнате у телека, где шла программа «Время», и принялись отмечать годовщину Великой Октябрьской Социалистической революции при помощи праздничной курицы, праздничной картошки, праздничной солёной капусты и праздничного компота из черноплодной рябины с дачи моего дедушки.
На трибуну Мавзолея поднялись товарищи Горбачёв, Зайков, Слюньков, Воротников…
— Современный человек может веселиться без алкоголя, — процитировал папа какой-то плакат, разливая компот по бокалам.
…Крючков, Примаков, Рыжков и другие товарищи.
— Поздравляю! — Сказал папа, поднимая свою порцию компота.
— За Россию! — Предложила мама. — И за то, чтобы мы жили, как в Америке!
— Странный тост седьмого ноября, — заметил папа. — Предлагаю лучше за торжество ленинской идеи НЭПа, усиление роли советов и плюрализм!
— Поскучнее ничего не мог сказать? — Спросила мама. — Тебе, видно, партсобраний не хватает в кооперативе!
— Вон, на Историческом музее, что написано, видала? «Самоуправление, демократизация, гласность, октябрь»!
— Прекрати! 7 ноября — семейный праздник!
— Ну и что же?
— Ну и то! Надо говорить что-то домашнее, понятное ребёнку!
— За всемирную победу коммунизма! — Сказал я, подняв бокал.
Родители дружно рассмеялись, не восприняв этого предложения всерьёз.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал генерал армии Язов.
— Здражлатвагва!
— Поздравляю вас с семьдесят второй годовщиной Великой Октябрьской Социалистической революции!
— Ураааа! Урааа! Урааа!
— Ладно, — сказал папа. — В общем, будем здоровы!
— Дай Бог, дефицит прекратится, — ответила мама и перекрестилась.
Она взяла крыло, мы с папой — ножки. Генерал армии Язов поднялся на трибуну Мавзолея и сказал, что Великий Октябрь положил начало новой эпохе общественного прогресса, а решения XIX Партийной Конференции и сентябрьского пленума Центрального Комитета получили широкую общественную поддержку. Потом папа немного рассказал нам о компьютерах и о том, что не собирается мириться со тёщей и тестем, а мама — о том, что и не просит это делать, и о новых сапогах своей подруги.
Курица кончилась раньше, чем парад, так что прохождение техники мы смотрели уже за чаем и праздничными конфетами «Птичье молоко» из коробки: я надкусил четыре штуки в поисках белой начинки, но попадались всё время коричневая и жёлтая. К тому времени, как пошла демонстрация трудящихся, иссяк и чай, но мы не заскучали: в телевизоре как раз началось самое интересное.
— Если ты ненавидишь насилье и ложь и без страха за истину битву ведёшь, если зло стороной обходить не привык, значит ты коммунист, значит ты большевик! — Пел за кадром Кобзон.
Между тем, телекамера перебирала одинаковые очкастые головы в одинаковых чёрных шляпах, торчащие из мавзолейной трибуны, рабочий Бородулин говорил репортёру, что партии пора повернуться лицом к человеку, диктор слал праздничный привет трудящимся Гагаринского района, а народный депутат Павел Бунич рассказывал Дмитрию Киселеву о необходимости уже сейчас реализовать ленинский принцип «землю — крестьянам», раздав колхозную собственность арендаторам. В море лыжных шапок-петушков и серых широкоплечих плащей торжественно плыли букеты бумажных цветов, гроздья шариков и лозунги: «Стратегию Перестройки поддерживаем», «Рабочий класс против демагогии и славословия», «Революция продолжается», «Сломаем командно-административную систему» и «Советам — реальное полновластие». Признаюсь, мне понравилось. В своём XXI веке я не привык к таким шоу, а за месяц здесь соскучился по краскам и веселью. Под конец шло интервью, которое Горбачёв давал во время демонстрации с трибуны Мавзолея. Картинка в телевизоре позволяла любому рабочему представить, будто он в одном ряду с партийными начальниками взирает на движущуюся внизу народную массу, а, значит, сам является хозяином страны, и до торжества ленинских идей уже буквально рукой подать.
9.1
А через пару дней меня повезли к деду с бабкой — сниматься для телека. Решено было, что раз именно бабушка решила оповестить мир об обнаружении вундеркинда, то её квартире в передаче и сниматься: тем более, как я уже сказал, она просторнее родительской.
Когда я переступил порог жилища предков, оказалось, что, хотя телебригада ещё не приехала, народу там уже не протолкнуться. Если честно, мне ужасно захотелось развернуться и дать дёру. Кроме тёти Зои Буренковой, которая ожидаемо схватила меня и принялась расцеловывать со словами благодарности, и густо размалёванной патлатой Наташки, отказавшейся снять кожаную куртку в помещении, в квартире собралась ещё толпа каких-то тёток: видно, бабушкиных родственниц, подруг, коллег, знакомых и знакомых их знакомых. Я понятия не имел, зачем они заявились: видимо, хотели все попасть на телевидение. Дедов друг дядя Гена Осинцев и сын его Паша тоже не пропустили мероприятие. Когда я прибыл, они втроём с дедом курили на балконе: сунувшись туда, я стал свидетелем разговора о том, что якобы предсказал очень скорое окончание Перестройки:
— Да я тоже думаю, что долго эта гласность не протянет, — сказал Гена.
— Год-другой ещё — и всё! — Ответил дед. О, а вот и предсказатель! Ну иди сюда!
Он положил сигарету и взял меня на руки.
— Ты смотри, Андрюшка: если спросят о политике, так ты им не забудь сказать, что мне сказал!
— А что я тебе сказал?
— Ну как что? Что Перестройка скоро кончится! И что капитализму скоро крышка. Ты забыл, что ль?
Я не хотел позорить деда на глазах у друзей и сказал:
— А… Ну да.
— Успевать надо, — заметил дядя Гена, видимо, имея в виду торговлю самозарождающимися в его квартире счётчиками Гейгера.
— А меня в ГДР в командировку отправляют, — невзначай похвастал Паша. — Ну то есть, по комсомольской линии!
— Наведёшь у них порядок, — усмехнулся дядя Гена. — А то, ишь ты, взяли моду безобразничать!
— А мне кожаный плащ привези, — Сказал дед. А потом обратился ко мне: — Ладно, внутрь ступай, а то замёрзнешь.
И спустил меня на землю.
Внутри меня сразу же сцапала бабка.
— А вот он, мой сладенький! Знаете, девочки, что я заметила? — Обратилась она к подругам, демонстрируя меня, словно какую-то импортную игрушку. — У меня вот начал бок побаливать. Так Андрюша ручку как приложит — сразу легче!
Она тут же показала всем, как якобы выглядит излечение.
— А с коленом больным он сработает? — Сразу же поинтересовалась одна из бабок.
— А давление снижает? — Тут же вставила другая.
Меня начали тут же прикладывать к разным старухам, как лечебного кота или заряженную мазь от Чумака.