— Хорошо, — отвечал Манас. — Пригласим и врагов наших. Они коварны, но я не боюсь их. Бокмурун, ты достоин быть сыном Кокетея! Назначаю тебя старейшиной твоего племени. Пригласи гостей, не считая их, ибо скота у нас много.
Выслушал Бокмурун Манаса и, похоронив приемного отца, призвал к себе джигита из своего племени, скорохода Айдара, и сказал ему так:
— Садись, джигит-скороход, на удалого коня, чтобы стать еще более скорым, облачись в кольчугу, непроницаемую для стрел, и скачи на восток, где рождается день, и на запад, где день угасает, как угас мой отец. Оповести племена и языки о смерти достославного Кокетея. Пригласи всех, кто будет кочевать на твоем пути. Скажи, что в привольных долинах будут великие поминки, обильное угощение, нескончаемые игрища. Скажи, что будут состязаться статные кони, добывая первенство. Скажи, что будут состязаться борцы в силе, а лучники — в меткости. Скажи, что самой большой наградой будут девять тысяч верблюдов, девяносто тысяч быков, сто тысяч овец. Скажи, что самой малой наградой будут девять верблюдов и девяносто овец. Скажи, что всего наград шестьдесят и одна. Скажи и прибавь: «Не отказывайтесь от приглашения, не оскорбляйте памяти Кокетея, приезжайте со своим войском. Если же вы пренебрежете нашим пиром, то сын Кокетея, могучий богатырь Бокмурун, не простит вам такой обиды. Он налетит на вас войной, разгромит ваши кочевья, и останется у вас из всего твердого только котел, из всего мягкого — только пепел!»
Поскакал Айдар быстрее ветра, и не успел он возвратиться, как начали уже съезжаться гости на поминки по Кокетею. Прибыли люди из Ташкента, из Самарканда, из Бухары, из страны красноголовых персов, из страны чалмоносцев-арабов, из Афганистана, из чудесной страны индусов, из далекой страны льдов и метелей.
Каждое племя пришло со своими юртами и ставило их отдельно.
На тучной пастбищной траве выросли, как исполинские цветы, белые юрты. Прибыл со своими тыргаутами хан Джолой, прибыл со своими манджу хан Незкара, и вдруг земля затряслась, будто готовая разверзнуть пасть и проглотить жертву: то прибыл во главе миллионного войска богатырь Конурбай, сын Адооке.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀Поминки по Кокетею⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Чей скакун быстрее всех?
Чей колдун хитрее всех?
Чей борец сильнее всех?
Чей певец нежнее всех?
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Пиршество в честь усопшего Кокетея длилось, как того пожелал Манас, круглый год. Казалось, вселенная решила: «Бокмурун остался без приемного отца в юном возрасте, его голова еще не успела наполниться мудростью, надо ему помочь». И вот круглый год веял ветерок, чтобы смягчить зной, ибо зимы в том году не было; круглый год журчала вода в ручьях, чтобы радовались души гостей; даже скот круглый год жирел, чтобы мясо показалось гостям особенно вкусным. За этот год ковры возле юрт стали еще более яркими, молодицы в высоких головных уборах с широкими лентами стали еще более пышными, девушки в нарядных платьях с легкими подолами, серебрившимися на солнце, стали еще более милыми, джигиты в непробиваемых кольчугах и шлемах стали еще более мужественными. Круглый год мычали коровы, блеяли овцы, ржали кобылицы; верблюды, покрытые яркими тканями, гордо стояли, навьюченные добром — подарками для гостей. В исполинских котлах варилось мясо. Чаначи, эти мешки, сделанные из козьих шкур, раздулись, как чванливцы, ибо в них бурлил свежий кумыс. Над юртами вождей племен развевались знамена: зеленое — киргизов, черное с драконом в середине — китайцев, белое с лотосом в середине — индусов, белое, на котором были начертаны священные письмена, — арабов, желтое, на котором были изображены языки багрового пламени, — персов и много других знамен. Юрты были расположены в виде огромного полумесяца, между концами которого находилось расстояние, равное полным суткам быстрой езды.
В один из лучших дней появились на стройных конях, увешанных бубенчиками, джигиты из племени Кокетея. Они помчались вдоль огромного полумесяца юрт, звонко крича:
— Слушайте, восточные гости, слушайте, западные, слушайте, северные, слушайте, южные! Готовы ли ваши быстроногие кони? Объездили вы их? Начинаются скачки. Вот награда победителю: девять тысяч белых верблюдов, девяносто тысяч быков, сто тысяч овец!
Более двух тысяч всадников из числа гостей изъявили желание добыть первенство. Среди них была одна знатная госпожа из дома Чингиза, великанша Канышай. Годы ее были между двадцатью и тридцатью. Волосы ее напоминали аркан. Ширина ее лба равнялась ширине вершины холма. Губы ее были подобны отмоченной шкуре быка. Как меч, залежавшийся в ножнах, были мутны ее глаза. Руки ее были как дубы. Дышала она, как лес в непогоду. Запомним ее лицо, еще будут о ней слова! Когда вестники пира вопросили, чей конь должен пойти первым, Конурбай с места крикнул:
— Первым пустим коня великанши Канышай, ибо она существо женского рода!
Люди согласились, не желая спорить с властным китайским ханом. А Манас подумал: «Я отыграюсь на другом». Тут вестники пира вопросили:
— Какое изберем расстояние для скачек?
Манас встал с места, чтобы назначить расстояние, но его опередил богатырь Урбю, крикнув:
— Изберем расстояние, равное двум дням пути!
Это самовольство Урбю вывело Манаса из себя. Он ударил своего воина с размаху плетью. Урбю, покачнувшись, чуть не упал на землю, но удержался. С обидой сказал он Манасу:
— Однако ты раздулся от гордости, подобно чаначу, наполненному кумысом.
Тогда Кошой рассердился на дерзкого Урбю и прогнал его, сказав:
— Разве ты не понимаешь, что там, где говорит Конурбай, должен говорить Манас, а не какой-нибудь Урбю!
Манас молчал, чтобы дать остыть своему гневу, молчал так долго, что за это время мог свариться котел мяса. Когда гнев остыл, Манас промолвил:
— Пусть расстояние для скачек будет равно шести дням езды туда и шести дням езды обратно.
Все согласились со словами Манаса. Две тысячи наездников поскакали добывать первенство своим коням, а вестники пира провозгласили:
— В ожидании возвращения коней начнем прочие состязания. Первым объявляется стрельба в золотой слиток.
Стали готовиться к стрельбе. Шестьсот стволов деревьев без листьев связали в один шест, а к верхушке этого шеста привязали сорока двумя бечевками слиток золота: он должен был стать наградой победителю состязания.
Каждый, кто считал себя метким стрелком, решил попытать счастья. Стреляли джигиты всех племен, стреляли до знойного полдня, истратили все свои стрелы, но слиток продолжал висеть на верхушке шеста, и блеск его, усиленный полдневным солнцем, только раздражал джигитов. Тогда приступили к делу сорок богатырей во главе с Манасом. Первым выстрелил Чубак — и попал в одну из веревок. В следующую веревку попал Сыргак, в следующую — Аджибай. Сорок веревок разорвались от стрел сорока богатырей, а слиток продолжал висеть на верхушке, сияя, как солнце. Последним выстрелил Манас — и разорвал последние две веревки. Золотой слиток, горячо сверкнув, упал. Манас на всем скаку пригнулся к земле и поднял слиток. Шум одобрения пронесся по долине. А Манас подскочил к воину Урбю, застывшему в обиде, и сказал:
— Возьми, Урбю, этот слиток, и забудем ссору.
Урбю молча взял слиток.
Солнце уже заходило, поэтому было решено следующее состязание перенести на утро. А далеко-далеко скакали, добывая первенство, богатырские кони, и это был первый день скачек.
Настало утро, и вестники пира провозгласили:
— Объявляется поединок в пешем строю. Вот награда: шестьсот коней, сто верблюдов, двести коров, пятьсот овец.
Не успели замолкнуть вестники пира, как из среды тыргаутов вышел великан. Все увидели: это в нем сила кипит, как негашеная известь, это он подобен тигру, приготовившемуся к прыжку, это его усы подобны лопастям мельничных колес, это он забрал себе в голову не оставить в живых ни одного из богатырей мира это его именуют опорой дома Чингиза, это его называют великаном Джолоем!
Он вышел на площадь, урча, как пьяный слон. Затаив дыхание, смотрели на него гости. Никто из них не сумел даже произнести звука «а» — звука удивления.
«Оказывается, есть на земле и такие! — думал каждый. — Кто же решится вступить с ним в единоборство?»
Страх прошел по рядам гостей, и запах этого страха ударил старому Кошою в ноздри. Он крикнул:
— Киргизы, неужели среди вас нет храброго сына? Когда я был моложе, я не раз боролся с этим черноверцем Джолоем и, видите, жив до сих пор. Может быть, ты, воин Тоштюк, выйдешь против Джолоя? — обратился старый исполин к рослому воину, с широкими плечами и изможденным лицом.
Тоштюк отвечал:
— Если ты прикажешь, дядюшка, то я пойду. Как же не пойти? Разве месяц прячется от звезд? Боюсь одного: семь лет провел я в недрах земли, в плену у этого самого обжоры Джолоя, и в жилах моих осталась всего лишь одна ложка крови.
Тогда Кошой обратился к Аджибаю:
— Может быть, ты выйдешь против Джолоя?
Аджибай ослепительно улыбнулся и сказал:
— Дядюшка, конечно, я выйду! Как же не выйти? Разве беркут прячется от лисицы? Жаль мне только сладкого языка в моей гортани, полезного для дела посла.
Кошой решил обратиться к следующему богатырю, но его опередил Сыргак.
— Дядюшка! — крикнул он. — Если нужен борец против Джолоя, то почему вы забываете произнести мое имя?
Старый исполин покачал седой головой:
— Ты еще молод, Сыргак, мой волчонок! Мышцы рук твоих еще не окрепли, а ведь борьба-то вручную. Надо мне посоветоваться с Манасом, он и назначит борца.
И Кошой направился к Манасу. Тот, подумав, сказал:
— Джолоя могут одолеть два человека: ты или я. Дважды бежал от меня Джолой, но сидели мы тогда на конях. А в пешей борьбе я слаб. Правда, победил я в пешей борьбе Железного Стрелка, но тот не был великаном. Придется тебе, дядюшка, выйти против Джолоя: борьба-то ведь вручную!