— Если Манас умрет, — говорили старики, — иссякнет сила киргизов, разбредутся племена, брат пойдет на брата, начнутся междоусобицы, ханы будут бороться друг с другом из-за власти, а народ киргизов, эта горсточка на ладони земли, станет дичью ханских охот. Но хотя и страшна битва с полчищами сорока ханов из дома Чингиза, еще страшнее промедление и бездействие, ибо несметная рать Конурбая скоро нагрянет на землю наших отцов. Трудно развязать этот узел. Пусть его развяжет сам Манас!
Киргизский лев уже несколько дней не показывался войску. Душа его была поглощена думой, тайной и высокой, и кто узнает, что пережил этот богатырь, какие терзания разрывали на части эту великую душу, которая была шире вселенной или, по крайней мере, ей равна! Но день кончается ночью, а дума — решением.
Манас приказал наконец созвать богатырей и обратился к ним с такой речью:
— Дети мои, если подумать, выбора у нас нет. Конурбай готовится разгромить наше войско и снова сделать нас рабами. Не знаю, удастся ли нам победить его здесь, на земле наших отцов. Но если даже удастся, дом Чингиза не успокоится, опять придет к нам с войной. Надо нам разгромить Конурбая на земле Железной Столицы, чтобы все недруги увидели, какова мощь киргизов, и больше не мечтали о наших землях, людях и конях. Вы боитесь за меня, вы боитесь моей смерти, предсказанной в древней китайской книге. Не бойтесь, дети мои! День кончается ночью, а жизнь — смертью! Но после ночи опять наступает день, после смерти опять расцветает жизнь. Пусть я умру — никогда не умрет имя киргиза. Да и каков был бы я, если б меня испугало глупое предсказание, если бы я, жадный к жизни, пренебрег делом народа! А еще вам скажу, дети мои: разве мы не должны помочь благородному Алмамбету, приемному сыну дома киргизов, не должны помочь ему отомстить Конурбаю за страшные обиды? Вот мое решение: объявляю великий поход на дом Чингиза.
Так говорил Манас голосом грома и разума, и слушавшие пришли в удивление и восторг. Воины, приложив сначала правую руку к сердцу, а потом подняв ее к небу, воскликнули, как один человек:
— Да славится имя Манаса Великодушного! Да не будет среди нас трусов и предателей! Да закончится победой великий поход!
Богатыри замолкли, но отзвук их голосов долго еще звенел в ясном воздухе горного утра и, улетая от места сбора, улегся далеко за холмами. Тогда раздалась речь Манаса:
— Здесь ли вы, те, что гнали со мной великана Джолоя? Сюда, ровесники мои, сорок богатырей! Здесь ли вы, те, что пошли со мной в первый мой поход на Железного Стрелка? Сюда, тысяча барсов! Здесь ли вы, те, что завоевали со мной землю предков? Сюда, сто двадцать тысяч смельчаков! Здесь ли вы, те, что пойдут в поход на Конурбая? Сюда, триста тысяч воинов, жаждущих славы! Здесь ли ты, хан войска, благородный богатырь Алмамбет? Объяви проверку наших дружин!
Лицо Алмамбета было смутно. Всю ночь провел он в беседе с киргизом, бежавшим из чужеземной неволи, и сообщил ему собеседник дурные вести. Конурбай захватил в Китае всю власть, он стал истинным ханом ханов, а дряхлый Эсен выпустил из рук поводья власти. Конурбай, готовя и снаряжая войско в поход на киргизов, обложил китайцев неслыханными поборами — забыли китайцы вкус риса и запах мяса. Таковы были вести, но самой тяжкой из них была та, что свадьбу Бурулчи решено справить после возвращения ее жениха, Конурбая, из похода на киргизов.
Алмамбет был погружен в горькие думы, но внезапный зов Манаса развеял их. Алмамбет объявил проверку войска, но лицо его оставалось сумрачным, и воины трепетали, страшась наказания. Они помнили слово хана войска, сказанное однажды и навеки: начальник, который недосчитается хотя бы одного бойца, будет, невзирая на сан, предан смерти.
Началась проверка. Десятский созывал свой десяток, сотский — свою сотню, тысяцкий — свою тысячу, и все они показывались глазам Алмамбета, и Алмамбет пересчитывал воинов, сверяя свой счет со списком. Так проскакало перед ним триста тысяч воинов без одного десятка, и все воины оказались налицо. Алмамбет обрадовался, смута сошла с его чела, и стал он проверять последний десяток — десяток своего друга Урбю Безродного. Наконец показался Урбю во главе девяти всадников. Алмамбет пришел в бешенство. Он спросил:
— Где же твой десятый воин, мой Урбю? Дай отчет о нем!
Урбю спокойно отвечал:
— Ты поручил мне обучать девятерых, с ними я и явился на твой зов. Больше девяти я не имел никогда. Если же ты из Китая прибыл на мою погибель, так вот я перед тобой стою.
Алмамбет крикнул:
— Ты мне друг, Урбю, но есть нечто более важное, чем дружба: приказ хана войска. Я дал тебе десять бойцов. Ложь не спасет твою нерадивость. Вот палачи: предаю, тебя в их руки.
Тут подбежали к Урбю шесть палачей. Воины необозримой трехсоттысячной рати потупили глаза, чтобы не видеть смерти всеми любимого и почитаемого Урбю. Не мог глядеть на него и Алмамбет, думая:
«Для того ли я спас тебя, беднягу, от смерти, когда впервые прибыл к Манасу, чтобы предать тебя позорной казни! Но что мне делать, лучший мой друг Урбю, если приказ хана войска важнее дружбы?»
Между тем к несчастному Урбю подошел уже мулла, чтобы проводить его в последний путь, уже приказал ученый мулла снять с преступника одежду, чтобы кровь не запятнала ее, уже над головой Урбю сверкнуло шесть топоров, как вдруг из войска вырвался богатырь Серек, прозванный Быстроумным.
— Эй, Алмамбет! — крикнул он. — Может быть, в десяток Урбю вошел хан Манас? Проверь-ка свои ученые списки!
Алмамбет, не зная, верить ли еще своему счастью и счастью Урбю, быстро заглянул в список. Серек был прав: в десятке Урбю значился Манас!
Узнав об этом, воины бросились к Урбю, обнимая и целуя его, а потом расхохотались так, что их смех потряс долины и горы. Оглушительный смех богатырского войска вырывал камни из земли, а когда расхохотался Манас, он, который так долго не понимал смеха смеющихся, когда расхохотался киргизский лев, начался в горах обвал, и дикие звери заметались в испуге в горных впадинах.
Успокоившись, Манас воскликнул:
— Будь ты проклят, Урбю! Ты не мог вспомнить о таком незначительном бойце, как я! Оказывается, я — тобою забытый человек! Мало тебя обезглавить — следовало б тебя за это четвертовать!
Так упрекал Манас богатыря Урбю, но все понимали, что слова Манаса шутливы, что повеселел киргизский вождь, узнав о невиновности Урбю, ибо казнь этого славного воина была бы горем для Манаса. И воины опять расхохотались, еще громче прежнего, и смех этот преобразил лицо таласской земли и замолк только тогда, когда воины увидели, что Алмамбет хочет говорить. И вот, подойдя к Манасу, Алмамбет молвил:
— Перемены в войске закончены. Киргизы теперь готовы к бою с самым грозным врагом. Пора мне стать простым воином, ибо нам теперь нужен не хан войска, а глава похода.
Манас принял слова Алмамбета и обратился к ханам:
— Изберите достойнейшего из вас главой похода.
Ханы испугались того, что выберут одного из них, и молчали. Если бы дело шло о войне с каким-нибудь киргизским родом или соседним племенем, то каждый из них боролся бы за честь сделаться главой похода. Но жестокий дом Чингиза, недавний властитель киргизов, но Китай, странный и неприступный, внушал ханам трепет. Заметив это, Манас сказал:
— Изберем главой похода седовласого Бакая. Он стар, но лоб его без морщин, а щеки без дряблости. Бакай — советчик мой в трудном деле и утешитель в горести.
— Пусть главой похода будет Бакай! — воскликнули все воины, а за ними и обрадованные ханы. — Веди нас, седобородый Бакай! Куда ты, туда и мы.
Людей охватило ликование, а богатырь Алмамбет приблизился к Манасу, чье лицо внезапно стало печальным. Алмамбет понял его печаль и сказал:
— Каныкей остается здесь матерью народа. Надо проститься с ней, выслушать ее мудрое напутствие.
Лицо Манаса сразу прояснилось, он улыбнулся открыто и светло. Улыбнулись и сорок львов, слышавшие эти слова. Решил Манас, оставив войско в долине, помчаться вместе с Алмамбетом, во главе сорока, к юрте Каныкей, чтобы выслушать прощальное благопожелание жены. Решение это обрадовало Алмамбета, ибо душу его терзало то слово, которое он дал умнице Каныкей и которое так быстро нарушил.
Каныкей в это время собрала в ханской юрте всех сорок своих подруг. Она знала, что Алмамбет нарушил данное ей слово, но не сердилась на китайского витязя.
«Он дал мне, — думала она, — слово странника, а странник не волен в своем слове, ибо он принадлежит дому, приютившему его!»
Каныкей понимала, что выбора нет у киргизов, что должен Манас идти в поход на Конурбая. Жаждала она только одного: чтобы не сделался Манас ханом Железной Столицы, чтобы не сидел он в этом проклятом городе целых шесть месяцев на престоле. Жаждала она, чтобы он, победив Конурбая, сразу вернулся в Талас. А если говорить правду, то еще жаждала она того, чтобы к возвращению Манаса у нее родился сын. А если говорить всю правду, то сейчас более всего жаждала она того, чтобы Манас перед походом заехал к ней проститься. Такой же жаждой томились и ее подруги, жены сорока Манасовых львов, и, занятые своей женской работой, с нетерпением ожидали они стука звонких копыт и облаков пыли.
Каныкей не выдержала и сказала:
— Выйдемте, подруги, на дорогу встречать воинов. Не может быть, чтобы наши мужья отправились в такой дальний и трудный поход, не заехав к нам.
Каныкей и сорок ее подруг, сияя красотой, вышли на дорогу и сразу увидели своих мужей. Как проворные серны, гибкие и легкие, игривые и грустные, быстро и ловко ступая, приняли молодые женщины поводья богатырских коней, привязали коней к железным кольям сильными и нежными руками и пригласили супругов своих в юрту ханши. Там воинов ожидало вкусное угощение: мясо белой кобылы и крепкий кумыс. И когда мужчины испробовали вдоволь и того и другого, Каныкей сказала:
— Муж мой Манас! Ты ничего не сказал мне о готовящемся великом походе, но я не в обиде на тебя: такова судьба жены вождя. Брат мой Алмамбет! Вы нарушили данное мне слово, но я не сержусь на вас, ибо вы избрали удел скитальца. Воины дома киргизов! Задумали вы поход на дом Чингиза, и кто знает, вернетесь ли вы к нам живыми. Но мы, женщины, умеем не только плакать. Мы знаем, что в Китае жарко летом, вот и сшили мы всем воинам легкие колпаки. В Китае холодно зимой, вот и сшили мы всем воинам шапки-ушанки. Сшили мы, молодые и пожилые, девушки и старухи, панцири-чопкуты из драгоценного сукна; в каждом чопкуте — шестьдесят стрел. Если враг заденет вас копьем, вылетят из чопкута стрелы и поразят врага, и скажет киргиз: «Оказывается, и швея помогает воевать». Приготовили мы вам всяких снадобий и лекарств, ибо немало ран придется вам исцелять в пламени боя… Муж мой Манас! Китай, с которым ты хочешь воевать, — могущественная держава. Народ его бесстрашен, сердце китайца — сердце льва. Труден будет твой поход, но ты победишь не тогда, когда разгромишь рать Конурбая, а тогда, когда откажешься от престола Железной Столицы. Помни, Манас, муж мой: сила вьюги живет в стуже, сила ветра живет в порыве, сила скота живет в приплоде, сила жены живет в муже, сила отца живет в