Утро застало Манаса и Алмамбета сидящими в седлах, мокрых от ночной росы. Их кони уныло жевали траву. Чубака не было. Мулла закричал: «Азан!» Услыхав этот призыв к молитве, воины проснулись и стали молиться, глядя через плечо в сторону Мекки. Вдруг воины увидели странного всадника: по обе стороны его седла болталось по шесть пленных, привязанных к луке, тринадцатый лежал на седле плашмя. Манас взглянул в свое стекло и узнал в этом всаднике Чубака, а в его пленниках — Незкару, владыку племени манджу, и двенадцать вельмож.
Манас, как дитя, засмеялся от счастья. Он крикнул:
— Эй, мулла, перестань молиться! Мне не нужен твой рай, ибо вот мой рай! — и показал рукой на подъехавшего Чубака.
Богатыри бросились друг другу в объятия, а Чубак сказал:
— Манас! Я бился с твоим именем на устах, и меч мой победил. Я взял в плен Незкару и его двенадцать вельмож. Разреши мне убить их.
Чубак взмахнул мечом, но Манас задержал его руку и сказал:
— Не надо торопиться. Такого пленника, как Незкара, следует поберечь.
Повелитель манджу был стар, хитер и красноречив. Он и глазом не моргнул, когда увидел перед собой смертоносную сталь Чубака, и это понравилось киргизам, которые стояли вблизи. Толстые вельможи Незкары глядели на киргизов с подобострастием, а Незкара — с любопытством. С его сморщенных губ полилась сладкая речь:
— Манас и все киргизские ханы! Если вы меня убьете, я умру. Для меня тогда не будет выхода, а для вас — пользы. Если же вы меня оставите в живых, то это будет выходом для меня и пользой для вас. Слушайте слова Незкары! Главный ваш враг — Широкосапогий Конурбай. Народ Китая ненавидит его. Сорок ханов повинуются ему. Хан ханов Эсен и ненавидит его, и повинуется ему, и тяготится этим повиновением. Отправьте к Эсену послов. Пусть они скажут ему: «Незкара, владыка племени манджу, попал в плен к Манасу и понял, что киргизы сильны. Он советует тебе: сдайся на милость Манаса Великодушного!» Увидите, что Эсен последует моему совету. Манас станет властелином Железной Столицы, а я, Незкара, останусь владыкой своих манджу!
Речь Незкары понравилась киргизам. Многие засмеялись, восхищенные его хитростью. Многие вспомнили, как некогда Кошой выдал себя за Незкару, и засмеялись особенно громко. Этот смех успокоил пленных вельмож, трясущихся от страха, и заставил Незкару подумать:
«Их беспечный смех сильнее нашего обдуманного коварства…»
Бакай, глава похода, крикнул:
— Сюда, учтивые лисы, упрямые волки, острые языки! Кто согласится быть послом? Нужен человек, способный скрывать радость и горе, у которого язык в гортани тонок и может источать яд, похожий на мед. Речь этого человека должна быть сладкой и плавной; заика не годится для дела посла!
Когда Бакай замолк, подошел к нему богатырь, и все сразу поняли: вот посол! Изустная сладость стекала с его губ, широкая челюсть его открывалась для потока острых речей, ум его был быстрым и догадливым развязывателем запутанных узлов, глаза его видели свет сквозь туман и спокойно смотрели в лицо смерти. Все воскликнули:
— Пусть Аджибай поедет послом в Железную Столицу!
Манас одобрил выбор народа, но сказал:
— В глазах у Аджибая мало ненависти. Наш посол должен быть гневным судьей. Пусть вместе с Аджибаем поедет Урбю Безродный, чей род был начисто уничтожен воинами из дома Чингиза. Пусть глаза Урбю пугают врагов, как правая месть!
Бакай и Кошой, старейшие из киргизов, благословили послов, и те поскакали к западным воротам Железной Столицы…
Пусть оба посла скачут, опережая ветер, а мы опередим послов: мы взглянем на Эсена, хана ханов Китая. Мы не найдем Эсена во дворце, на алмазном престоле; не найдем его в саду, под сенью столетних чинар. Мы найдем его, когда поднимемся на высокую башню. Вот идет он, быстро взбираясь по ступеням, легкий от старости, а за ним, гремя броней, тяжело ступает тучный Конурбай.
— Киргизское войско, — сказал Конурбай, — невелико. Не правда ли, о Сын Неба?
С высоты башни был виден стан Манаса. Эсен тяжело вздохнул.
— Войско невелико, — тихо сказал он, — но оно больше нашего, которое разбежалось. А кто эти двое, отделившиеся от стана?
Конурбай отвечал не глядя:
— Нетрудно догадаться: это послы. Они потребуют сдачи Железной Столицы. Сын Неба увидит, как я обезглавлю обоих одним ударом меча.
Эти слова Конурбая вывели из себя Сына Неба. Он крикнул, как человек, желающий ссоры:
— Надоел ты мне, хвастун Конурбай! Ты запутал наше дело, и вот мы гибнем. Ты говорил: киргизы — народ слабый. Оказалось, что они сильны и могучи. Манас и Алмамбет — гроза для врага. Ты не раз вступал с ними в бой и ни разу не возвращался к войску с победой. Ты хвастун, Конурбай, ты не понял могущества Манаса. Глупец, ты хочешь убить послов! Разве ты не знаешь, что для посла нет смерти?
Конурбая обожгла обида. Он был уязвлен в самое сердце. Его, опору Железной Столицы, хан ханов назвал и глупцом, и трусом, и хвастуном. Он воскликнул, забыв слова вежливости и почтения:
— Эсен! Ты выживший из ума старый осел! Ты забыл, что опора сорока ханов — я! Ты забыл свою слабость и мою силу. Я покидаю тебя как твой слуга, чтобы превратиться в бурю, а потом сесть на алмазный престол. Отныне моя ветвь станет царствующей в сорокадержавном Китае!
Конурбай раздвинул двери башни, стремглав, несмотря на свою тучность, спустился по ступеням, сел на коня и выехал через восточные ворота.
О нем еще будут слова, а мы вернемся к послам. Мы застанем их у западных ворот, где барс и дракон стояли на страже. Увидев их, Урбю испугался и пропустил Аджибая вперед. Аджибай усмехнулся и сказал:
— Поздно прятаться, поздно пугаться! Помни, Урбю: с того мгновения, когда Кошой и Бакай благословили нас на посольство, мы уже не должны считать себя в живых. Здесь не Талас, здесь коварный дом Чингиза. Но недаром мы спрятали мечи под верхними одеждами! Если враг замыслил дурное, опереди, воин-посол, подлый замысел, обнажи меч, мертвым падая на мертвого!
Послов привели к Сыну Неба. Аджибай посмотрел на Эсена так, будто для него лицезрение хана ханов — привычное дело. Он начал свою речь без красивых слов. Он сказал по-китайски, ибо владел семьюдесятью языками:
— Великодушный Манас победил Конурбая. Эту победу киргизы заслужили потому, что смотрят в глаза смерти, как в глаза пугливой серны. Не буду расписывать храбрость наших воинов, скажу одно: если Манас прикажет: «Испей воды!» — каждый из воинов готов выпить даже жгучий яд! Есть у меня еще слова, но эти слова не мои, а Манаса. Он соизволил сказать: пусть Эсен сдаст мне Железную Столицу!
Эсен расхохотался, но Аджибай понял, что его веселье притворно. Хан ханов увидел, что Аджибай понял его, и обратился к Урбю:
— Твой товарищ так неопытен, что думает, будто у меня одно войско и один полководец — этот неудачливый Конурбай. А у меня еще много полчищ, у меня есть полководец, перед которым ваш Манас — что жеребенок перед боевым конем. У меня такой полководец, чье имя приводит врага в трепет. Я говорю о Незкаре, хане племени манджу!
— Я видел его: это хитрый старик, он гораздо храбрей своих толстых вельмож, — сказал Урбю.
Ответ Урбю испугал Эсена больше, чем глаза Урбю, горящие жаждой мести. Так непочтительно редко кто говорил о Незкаре! Эсен решил, что Урбю молод и глуп, и взглянул на Аджибая. Тот раздвинул свою широкую челюсть и сказал, улыбаясь:
— Незкара советует тебе сдаться на милость Манаса Великодушного.
Эсен забыл о своем притворстве. Он спросил с волнением:
— Где ты видел Незкару?
— В нашем стане. Он пленен Чубаком. Незкара перед Чубаком — что старая овца перед гордым барсом!
Эсен решил еще раз взглянуть на киргизское войско. С высоты башни он увидел знамя, водруженное посреди холма. Отдельно стояли стрелки из лука, отдельно — сабельщики, секирщики, меченосцы, копьеносцы, пушкари. Вид у воинов был такой: еще одно слово — и растопчут они Железную Столицу.
«Настала моя ночь», — подумал Эсен, а сказал так:
— Благородные послы, передайте Манасу, что я приду к нему.
Послы удалились, спеша принести Манасу ответ хана ханов. Киргизы, выслушав послов, решили:
— Слова, привезенные Аджибаем и Урбю, хороши.
Вскоре из ворот Железной Столицы вышел караван. Первым увидел его Алмамбет. Он сказал Манасу:
— К нам приближаются Эсен и ханы из дома Чингиза.
Манас пошел навстречу Эсену, ибо он всегда уважал старость. Однако, когда он увидел хана ханов, чьи дрожащие руки с трудом держали тяжелые городские ключи, Манас забыл все слова приветствия и вспомнил слова победы. Он сказал Эсену:
— Вот слова победы. Пусть твоя дочь Бурулча станет женой Алмамбета. Пусть твой зять Алмамбет станет ханом ханов Китая. Пусть твой город, Железная Столица, станет на шесть месяцев моим городом. Сам ты должен отречься от власти. Пусть твое жилье будет в любом городе Китая, кроме Железной Столицы.
Эсен, держа перед Манасом ключи, сказал:
— На все твои слова, хан Манас, отвечаю одним словом: хорошо. Пусть будет так, как ты пожелал, ибо решение твое великодушно. Ты оказался барсом, а я — пылью под твоими ногами. Прими же от меня ключи от всех ворот Железной Столицы, не плати мне злом за зло, не оскорбляй мою землю, не рассеивай мой народ, как это сделали некогда мы с твоим народом. А я поеду в Алап и буду жить в этом маленьком городе, пока не умру.
Манас взял ключи и передал их Бакаю. Глава похода поскакал к западным воротам. Войско помчалось вперед за ним. Бакай трижды повернул один из ключей в замке. Ворота раскрылись. Киргизское войско вступило в Железную Столицу. Сыргак приблизился к Манасу, посмотрел в его глаза, затуманенные счастьем, и сказал:
— Мой лев! Ты забыл сказать Эсену еще одно слово!
— Какое, мой Сыргак? — спросил с удивлением Манас. — Я сказал все слова победы.
Сыргак отвечал:
— Прибавь к ним слова моего сердца: «Пусть Бирмискаль, подруга Бурулчи, станет женой воина Сыргака!»
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀