Так сказал Манас Великодушный и закрыл глаза. Он умер, не увидев своего сына, не услышав его голоса.
Алмамбет положил к его ногам копье и меч его предков, а сам припал к его холодному лицу. Чубак, ставший, по завещанию Манаса, ханом, сказал:
— Положим тело Манаса на Светлосаврасого. Покинем Железную Столицу.
Воины поспешили исполнить приказ хана. Они положили на седло драгоценные останки киргизского льва и сели на коней. Вдруг затряслась земля от страшного топота: дружинники Конурбая ворвались во дворец. Оказалось, что стража, возглавляемая Кыргыном, покинула свое место, чтобы услышать последние слова Манаса, и вход во дворец остался без охраны.
Смерть Манаса вселила в дружинников мужество. Впереди их скакал Конурбай, окруженный сорока ханами. Их войско состояло из ханских дружин, из одноглазых, медноногих и кинжалоруких. Чубак приказал киргизам:
— Убейте Конурбая, убийцу Манаса!
Завязалась битва. Конурбай вырвался из рядов войска и поскакал прямо на Алмамбета. Алмамбет не успел сесть на коня, ибо душа его, потрясенная смертью Манаса, пребывала с мертвым вождем. Конный напал на пешего. Конурбай метнул копье и попал в сердце Алмамбета. Золотокосый исполин, бросив взгляд в сторону возлюбленной жены, закрыл глаза. Но герой не умирает, не сказав слова мудрости. Он сказал:
— Бурулча, сохрани жизнь нашего сына! Прощай! — и метнул копье в Конурбая.
Он метнул копье и упал, бездыханный, головою к груди Манаса, а копье полетело вперед и впилось в ребро Широкосапогого. Его одежда окрасилась кровью. К нему подлетел Чубак, взмахнул мечом и обезглавил его. Голова Конурбая, облитая кровью, свалилась на землю. Коса, прилипшая к ней, обвила голову как змея. Чубак плюнул на нее. Не заметил Чубак, что сзади подкрадывался к нему всадник, которого не думали киргизы найти среди людей Конурбая. То был Незкара. Узнав о ранении Манаса, он решил присоединиться к Конурбаю. Теперь он подумал:
«Алмамбет убит. Конурбай обезглавлен. Старый Эсен потерял вкус к жизни и власти. Ханом ханов Китая стану я!»
Эти слова сделали его руку во сто крат сильнее. Он напал сзади на Чубака и выстрелил в него из ружья. Хан киргизов, первый из сорока Манасовых львов, простился с милой жизнью, успев крикнуть:
— Манас!
Смерть Чубака поразила киргизов. Тогда войску подал свой голос Сыргак:
— Воины! Почему вы оробели? Разве перед вами не те самые враги, которые бежали от нас? Разве останки Манаса не вопиют о мести? Разве не слышите вы живой голос мертвого Алмамбета: «Месть!»? Разве убийца Чубака должен жить? Я беру на себя управление войском. Вот мой приказ: каждый стой, пока можешь стоять! Живой, замени мертвого! Если хочешь уйти живым, уйди с победой! Эта битва последняя. Послужим делу народа.
Так сказав, юный Сыргак бросился на Незкару. А воины опять сделались воинством, опять почуяли в душе силу, а в руках — железо и стали теснить дружинников Конурбая.
Сыргак и Незкара схватились вплотную, держа один другого за ворот, и упали с коней. Тогда Сыргак, сильный в руках, показал свое богатырство: он поднял Незкару спиной кверху, положил его, широкого, как юрта, на седло своего вороного коня и разрубил его надвое вместе со своим конем.
Между тем дружинники Конурбая, и без того теснимые киргизами, дрогнули, когда увидели гибель Незкары. Они обратились в бегство. Киргизы, возглавляемые Сыргаком, погнались за ними. Вскоре дворцовый сад опустел. В нем остался один только караван, прибывший на пир в честь рождения Семетея. Бурулча, приникнув к Алмамбету, целовала его мертвые веки. Бирмискаль тихо утешала ее. Рядом лежал Чубак, насупив свои упрямые брови, и казалось — смерть боится его и мертвого!
Бакай отделился от киргизского войска. Он подъехал к скорбному каравану и сказал:
— Ханша Бурулча, не плачь! Подумай о ребенке Алмамбета в твоем чреве. Ты должна спасти свое дитя, чтобы в нем расцвела жизнь его славного отца. Мы должны спасти тела наших богатырей, чтобы предать их таласской земле. Может быть, дочь моя Бурулча, ты хочешь похоронить Алмамбета рядом с его родителями?
Бурулча отняла свое мокрое лицо от лица Алмамбета и сказала:
— Пусть он лежит рядом с Манасом, своим названым братом. А я поеду к умнице Каныкей: мы будем вместе оплакивать наших возлюбленных.
Бакай положил тело Алмамбета на Гнедого, тело Чубака — на Молниеносного, и караван двинулся в путь. Впереди скакал Бакай, за ним — кони с мертвыми всадниками, за ними — Бурулча и Бирмискаль в одном седле, а за ними — свита, и на двугорбых верблюдах качались вьюки с шелком, золотом и жемчугами, теперь никому не нужными.
Когда караван вышел из Железной Столицы, Бакай увидел, что пыль покрывает землю, на которой возвышались горы трупов. Старый лежал рядом с молодым, юный — с белобородым. Не пожалели они великих душ во имя народа и лежали на чужой земле рядом с конями, рваными подпругами и разбитыми сбруями. Слышались вопросы: «Брат мой, ты жив?», «Сынок мой, ты слышишь меня?» Это раненый окликал раненого.
Так было с теми, кто уже не мог воевать. А те, чья храбрость была сильнее смерти, скакали на своих крылатых конях, возглавляемые Сыргаком, а воины сорока ханств, одноглазые, медноногие, кинжалорукие, крича «Татай!», бежали от них.
Сыргак, мчась по пестрому телу земли, вдруг заметил, что с востока приближается новое войско. Дружинники Конурбая, увидев это войско, пришли в ужас. Тут Сыргак подумал:
«Это новое войско состоит из китайцев. Почему же китайцы боятся китайцев?»
Тут к Сыргаку приблизился Кошой, мудрейший из мудрых. Он спросил Сыргака:
— Видишь ли ты новое войско? Слышишь его клич?
— Вижу новое войско, — отвечал Сыргак, — слышу клич его, но слов не понимаю.
Тогда старый Кошой, знавший язык многих племен, сказал:
— Это войско — черная кость Китая. Оно возглавляется начальниками, поставленными Алмамбетом.
Киргизы увидели, как черная кость напала на ханских дружинников, на китайскую знать. Гневаясь гневом, крича криком, падали мертвыми и те и другие.
— Как нам быть? — спросили киргизы у своего юного предводителя.
Сыргак взглянул на Кошоя, спрашивая глазами совета. Кошой сказал:
— Оставим их. Правые победят. А нам нужно покинуть Китай, чтобы предать таласской земле нашего льва, Манаса Великодушного.
Киргизское войско приняло слова Кошоя. Богатыри приказали коням скакать на запад. Кони помчались по земле, истерзанной битвами. Скакали десятки без десятских, сотни — без сотских, многие тысячи скакали без тысяцких, многие роды — без старейшин. Впереди скакали кони Сыргака, Бакая и Кошоя, а перед ними — конь знаменосца, а перед конем знаменосца — Светлосаврасый, Гнедой и Молниеносный, и в их седлах колыхались мертвые всадники.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀Песня⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Вот и кончился наш рассказ.
Вправду ль жил на земле Манас?
Эта книга — сказка и быль,
Древних странствий белая пыль.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Вершины гор внезапно разверзлись. В их недрах бушевало пламя. Оно охватило весь Талас. В этом пламени горела не только плоть человека и дерева — оно сжигало озера, оно испепеляло бурную реку. Вода высохла, и на отмели появился тяжелорогий олень, закричал криком тоски и упал. Он упал головой к высокой чинаре, и ствол чинары побелел, сок жизни вытек из нее, она свалилась, шумя листьями. Вдруг в листьях зажглись два огня, и эти огни оказались глазами льва. Едва они погасли, как вечер окутал землю, две звезды вспыхнули в небе, и звезды были тоже глазами льва. Люди в смятении выбегали из юрт и падали, ослепленные светом этих звезд. Тогда появилась женщина с непокрытой головой. На руках ее лежал ребенок. Он посмотрел на звезды, но глаза его не испугались их сияния, и звезды, львиные глаза, погасли, и небо заплакало утренней росой…
Каныкей проснулась в ужасе. Этот сон заставил ее сердце содрогнуться. Она бросилась к люльке Семетея. Ребенок лежал на спине, глаза его были открыты. Каныкей выбежала из юрты. Мирное сверкание ночи озаряло долину Таласа. Великим снеговым хребтом уходили на восток Небесные Горы. Не было слышно ни людской молвы, ни звериной, ни травяной. Только река металась в каменной колыбели, металась, и стонала, и гневалась. Свет ночи трепетал в пене ее волн. Это был вещий трепет. Он охватил душу Каныкей и ярко ее озарил. Она подумала:
«Горе мне! Упал тяжелорогий олень — убит храбрый Чубак! Свалилась чинара, сок жизни вытек из нее — нет больше на земле Алмамбета! Погасли звездные глаза льва, погасли, радуясь тому, что Семетей, не щурясь, глядел на их сияние, — это погасли звездные глаза Манаса, льва моего, мужа моего, царя моего!»
Каныкей собрала волосы в пучок, тепло закутала Семетея, взяла его на руки и стала подниматься по горной тропе. Река, бежавшая навстречу, уступала ей дорогу, ибо Каныкей была матерью народа.
От вечных снегов повеяло сильным дыханием рассвета. Небо побелело. Зажглась утренняя звезда. Каныкей села на вершине горы. Дитя сладко спало на ее руках, дыша горной свежестью. У ног ее шумела река, унося ветки ивы и блестящие круглые камни.
Каныкей вспомнила, как много лет назад, на далеком Алтае, она так же сидела на вершине горы, и река так же шумела, унося ветки ивы и круглые камни, а Каныкей в одежде нищенки смотрела на юг, ожидая своего льва. Но тогда, в одежде нищей, она была счастлива: она верила, что Манас жив, что не померк-ли его звездные глаза; ибо вожди не умирают, не исполнив своего предначертании. Вое думали, что Манас погиб, а она знала, что он жив, я это было ее счастьем. А теперь она мать народа, и все послушны ее канскому слову, и все преклоняются перед величием Манаса, и все, даже река, уступают ей дорогу, и одежда ее богата, но сердце ее знает, что Манаса нет в живых, ибо он исполнил предначертанное, и сердце ее завидует счастью той нищенки на Алтае.