Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925 — страница 10 из 136

— Д…а… Вы правы, Бор<ис> Ал<ександрович>, меня многое сначала очень сильно поражало в людях, сначала я не верила мифической метаморфозе, но убедилась в этом — в людях, которые мне были близки и дороги, которым я верила. Все настолько очерствели и измёнились, что становится очень грустно. А Вам Валя ничего не говорила про моего мальчика? Ведь у меня есть сын, 9 лет, и я его не видела вот уже четыре года… Он живет в Казанской губернии[77] в семье моего первого мужа — Гумилева. Вы его знаете? Я очень хотела бы видеть своего сына, но мне очень тяжело подумать о том, что он может меня даже не узнать. Ведь это может случиться? Это так тяжело… А Гумилев — удивительно черствый человек, он живет здесь в Петербурге и ни разу ко мне не зашел[78]. Я его как-то встретила, и мы очень сухо поздоровались, и он ни слова не произнес о нашем сыне.


Марина Цветаева — С.М. Волконскому[79]

Ночь со среды на четверг 31/13 на 1/14 марта-апреля 1921 г.

Дорогой С<ергей> М<ихайлович>, живу благодаря Вам изумительной жизнью. Последнее что́ я вижу, засыпая и первое что́ я вижу, просыпаясь — Ваша книга.

Знаете ли Вы, что и моя земная жизнь Вами перевернута? Все с кем раньше дружила — отпали. Вами кончено несколько дружб. (За полнейшей заполненностью и ненадобностью.) Человек, с которым встречалась ежедневно с 1-го января этого года — вот уже больше недели, как я его не вижу[80]. — Чужой. — Не нужно. — Отрывает (от Вас). У меня есть друг: Ваша мысль.

_____

Вы сделали доброе дело: показали мне человека на высокий лад.

_____

<….> Суббота, — 9-тый — по новому — час. Только что отзвонили колокола. Сижу и внимательно слушаю свою боль. Суббота — и потому что в прошлый раз тоже была суббота, я невинно решила, что Вас жду.

Но слушаю не только боль, еще молодого к<расноармей>ца (к<оммуни>ста), с которым дружила до Вашей книги, в к<отор>ом видела и Сов<етскую> Р<оссию> и Св<ятую> Русь, а теперь вижу, что это просто зазнавшийся дворник, а прогнать не могу. Слушаю дурацкий хамский смех и возгласы, вроде: — «Эх, чорт! Что-то башка не варит!» — и чувствую себя оскорбленной до заледенения, а ничего поделать не могу.

О Боже мой, как страшна и велика власть человека над человеком! Постоянное воскрешение и положение во гроб! — Ничего не преувеличиваю, слушаю внимательно, знаю: если бы Вы сейчас вошли (к<оммуни>ст только что получил письмо от товарища и читает мне вслух: «Выставка птицеводства и мелкого животноводства…» Это товарищ его приглашает на Пасху.) <Фраза не окончена>


Борис Бессарабов — Ольге Бессарабовой[81]

16 апреля 1921 г. Москва

Дорогие вы мои братья и сестра Олечка!

Сегодня решил всеми правдами и неправдами выбраться в Воронеж 20-го апреля; думаю, в этот день вы получите от меня эту весточку — «простынь». 21-го или 22-го буду уже с вами, т. к. поезд идет не больше 30 часов.

Жду той минуты, часа, дня, когда мы все четверо соберемся вместе, без дорогой, для нас всех, любимой мамочки. В годовщину ее смерти — я любил одного человека, и эта любовь была тем дорога, что она имела прямую связь любви с мамочкой.

Всевочка видел, между прочим, ее в Москве, слушал за Моек-вой-рекой, на Пятницкой улице, ее стихи. — Это живая Русь, а ведь я русский до дна моей души. Всевочка произвел на Марину очень хорошее впечатление, а «Пятницкая улица, что за Москвой-рекой» от него без ума[82]. Мне бы очень хотелось, чтобы мы все были, жили и росли вместе, но жизнь иначе устраивает нашу судьбу.

Хорошо бы хоть несколько дней побыть вместе, подвести итоги, вспомнить нашу неразлучную, во всех нас сущую Мамочку, и разъехаться опять до следующего свидания. Думаю, что эта встреча наша будет иметь громадное значение в нашей жизни. Я приеду к вам, дорогие мои, не «потерявшимся в волнах истории», руль своей жизни, своей души держу крепко. Он привел меня к крепким берегам и прямому руслу — учиться! Работать! Знать! Быть! Вот, вот, что так долго искалось и нашлось. Терять больше время нельзя ни в каком случае. Нужно добиться того, чтобы мы все через 4–5 лет встретились с высшим образованием, и тогда наша мамочка будет ближе всего с нами. Мы ее почувствуем, как никогда. Нас эта будущая встреча, с мамочкой в нас, благословит нас на нашу творческую жизнь, на наше бытие. Все мы постараемся закрепить ее на вечность среди и этого мира. Самое любимое наше достижение мы будем посвящать нашей неповторимой, изумительной мамочке. Всевочка пойдет в мир техники, и при упорном труде, при изучении всего необходимого по-настоящему — будет талантливым инженером-изобретателем.

Володюшка уже учится, работает по-настоящему и возродит нашу Русь в сельскохозяйственной жизни. Его ждет и сторожит история, ведь и она хитрая штука, любит упорную работу и глубокое изучение всех ее причуд и метаморфоз.

Борис — пойдет в Мир Искусства, при огромной любви к нему, будут открываться по пути к прекрасному, все драгоценные места, думы, книги и все, что живет по-настоящему и не умирает, — напишет историю Души — искусства — человека.

Олечка — уже может критиковать и любить все самое ценное, настоящее; имеет дело с лучшим в жизни нашей — с философией души. Ей помогут делать это — собой — братья, люди, жизнь и «Мамочка-Цель». Ведь только подумать! Через четыре года нам уже будет много, много лет! Всеве — 24; Володе — 26; Боре — 27; Оле — 28.

Я рад, искренно счастлив, что мы, еще не оформленные, не проявившие себя, имеем возможность встречаться с лучшими людьми в жизни и что мы среди них не «обухи» в воде, а корабли и плывем к «Мамочке-Цели», а она прекрасна!

Мы будем непременно делать, из года в год, в наш «слет» — итоги работы и достижений.

Всева — нам будет рассказывать о своей личной работе-учебе, о своих личных открытиях и о том, что делается в Мире техники во всем мире. Володя — нам будет рассказывать о состоянии своих достижений и что делается в этой области во Вселенной.

Борис нам будет рассказывать о вечности прекрасного, о достижениях своих в нем, и о том, что приходит и придет в вечность в настоящую и будущую эпохи.

Олечка нам будет рассказывать о думах человеческих, их росте, возрождении, умирании и воскресении; о своих достижениях в познании истины.

Вот интересно, что мы преподнесем через четыре года нашей дорогой «Мамочке-Цели».

Думаю, что мы будем сильными, счастливыми, увидя ее в нас, во весь ее рост, во всю ее могучую, — богатырскую ширь.


* * *

Дорогие братья Всевочка и Володюшка! Дорогая сестра, Олечка!

«Наш путь тяжел, наш путь далек,

А Небо, все чернеет…

Спешим, друзья, на Огонек!

Он путников-согреет!»

Найдите любимую молитву нашей любимой Мамочки — «Живые в помощи Вышнего!».

В один из наших вечеров — почитаем, перепишем и обменяемся, вместо карточек — подписями под молитвой — любимой Мамочки. В Москве я долго искал путь моей жизни и через исключительную встречу, исключительную любовь к Марине Цветаевой — я свой путь нашел, но не в Москве, а в Питере.

По возвращении из Воронежа или осенью я, наверное, буду там. Если поеду летом, то буду упорно работать в библиотеке, чтобы войти в него раньше формального поступления. Мой будущий институт с 4-х годичным курсом называется очень красиво, — по-родному… — «Российский Институт Истории Искусств».

В Питере был не напрасно! Познакомился с Анной Андреевной Ахматовой и ее вторым мужем профессором ассирологом — Шилейкой. У нее же познакомился с изумительной женщиной Валерией Сергеевной Срезневской, которую я пошел провожать от Ахматовой, и, когда довел до ее дома, то она сказала, что очень хочет показать меня своему мужу. Он был тоже превосходный человек. Вячеслав Вячеславович, между прочим, профессор Питерского Университета и старший врач Университетской клиники.

Был у тетки Веры Алексеевны Зайцевой (жена писателя Бориса Зайцева). Она старая генеральша — очень породистая[83] — и сказала, что будет очень и очень рада, если я у нее буду бывать.

Вот уже три места, где я смогу бывать в отдых от работ. — Очень этому рад.

Целую крепко Вас, дорогие мои. Скоро увидимся. Ваш брат — Борис.


Из воспоминаний Анастасии Цветаевой[84]

Май 1921

После моего расставанья с Мариной прошло три с половиной года. Когда наша письменная связь упрочилась, она прислала мне через ехавшего в мои края (друга и поклонника ее стихов, служившего в Красной армии) Б.А. Бессарабова письмо с вызовом меня в Москву на работу, машинописный сборник стихов 1917-1921 годов. «Юношеские стихи»[85], мне посвященные, переправленный на старую орфографию (красными чернилами ее рукой) — и пуд белой муки — продать — на дорогу… <…>

Май 1921 года. Путь, загражденный раньше Гражданской войной, был свободен, но ехать мне с восьмилетним сыном пришлось девять суток. Ехали в теплушке вместе с другими, кому посчастливилось достать пропуск. Но мой пропуск был дан прямо до Москвы, а по пути, в Мелитополе, как сообщили слухи, требовали добавочного. Нас могли высадить — и куда бы мы делись, сорвавшись с места и не доехав до своего? Миг был страшен. Зажав в руке бумагу с магическим, словом «Москва», я пригнулась за ворохом багажа, прижав к себе сына, фонарный луч, шаривший по головам, скользнул мимо на