Совершенно исключительный талантливый актер Игорь Ильинский — голос, каждое слово, каждый жест. На Ефимовых «Великодушный рогоносец» произвел очень сильное впечатление. Конструктивная постановка, декорации сумасшедшие, но выразительные очень. Не то тонкий лед, не то кулак по голове, но зрители в полной власти режиссера, актеров, пьесы.
Утром к 12 часам поехала к Ефимовым. Весь день была с ними. Нина Яковлевна починяла кукол своего кукольного театра. Елена Владимировна готовила обед. У Ивана Семеновича из глины вспенилась наяда, намечен сонм морских водяных див. Смотрела (и честное слово, будто вошла в какое-то общение с его зверями) — Львицы, Зубр, Козел (страсть), кроткий фарфоровый ягненок (агнец), Пан, Медвежата, Пума. Козла (страсть) еще не видела, но и по фотографии видишь, какой он должен быть наяву.
С Шурой, Александром Викторовичем, Лидой и Ефимовыми в студии Фореггера[594] на «Сверхъестественном сыне». Что-то такое грубое, глупое и неприличное, смотреть не хотелось, хотела было уйти, но меня зверь-талисман утешил, и мы не смотрели на сцену и не слушали, и помню, и знаю только, что мы были вместе, и были чудесные груши, и Шурочка была красивая, и я была рада, что Ефимовы очень понравились Шурочке и Александру Викторовичу. Александр Викторович потом попросил у меня разрешения говорить со мной, задать несколько вопросов. Можно? Ой, я знала о чем. Можно, очень можно. И он, и Шурочка сказали мне всякие чудесные вещи и о Ефимове, и вообще. То есть и я сказала, и они.
Хоть умру, хоть будет все, что тяжелее смерти, но жене его через меня и от меня не будет больно. Ни в малом, ни в большом.
(После разговора с Александром Викторовичем я случайно слышала конец фразы A.B. — Шуре: «Замечательная девушка».)
Завтра приедет Иоанн. После лекции его и Нины Яковлевны, может быть, состоится поездка в лес на санях. А если не поездка (побольше народу, Фаворские, Ефимовы, Вавочка и я), то бродить по снежным холмам и лесам в валенках.
Радоваться. Разговаривать. Молчать. Целоваться?
Завтра уеду в Зосимову Пустынь.
Оттепель. Плохая дорога. Утренние заботы. С Лилей Шик была в лесу у Черниговского скита. Она и я — во мраке, в угрюмости, и мы не мешали друг другу.
Снег почти талый, не по-хорошему яркий (какой-то больной, бледный, а не блестящий белый, как бывает во время мороза). Небо низкое, свинцовое, весомое, казалось тяжелее снежной земли. Казалось, что все вверх низом (ногами), наверху тяжело, а внизу, на земле — ненадежно, светло и нетвердо. Леса сосновые — черным-черны.
На лекцию Ефимовых нарочно не пошла. Позднее Михаил Владимирович сказал, что Ефимовы и не приехали на лекцию из Москвы. Я и Вавочка зашли за Лилей к Фаворским. Владимир Андреевич показывал чудесные издания по древней иконописи и прочел стихи нового поэта Казина (хорошие), делает обложку к ним.
Два длинных долгих раза заметила, что Владимир Андреевич всматривается как-то внимательно, будто что-то понять хочет, и смотрит не враждебно, а как-то внимательно очень. Пусть не боится за Нину Яковлевну. И ничего не было и уже прошло все, от чего могло бы стать больно. И не будет никогда.
Что это? Как случилось, что я перестала помнить Иоанна? Работную душу его (художника) люблю, берегу, молюсь о ней, но уже нет того трепетного, радостного изумления им, о нем самом. Он ярко одаренный человек во всем, во всем, в большом и малом, в деле и безделье. «Так талантлив, что вряд ли из него что выйдет». Великолепный зверь, солнечный Ярило, художник; поистине он сын земли, воды, воздуха и огня.
Через него и им солнцем пронизана, растворена и собрана была я. Через него и им явлен был мне наяву лик Ярилы. А потом? Таинством встречи «во Флоренском» была наша встреча.
Ах, не ошиблась тогда я, бездумная, тогда же простившись с ним земным поклоном и целованием руки.
Ток прерван. Разомкнулся круг. А что там? Мне кажется, что и там ток прерван. Только бы работал. Помолилась о работе его.
В Гефсиманском скиту[595], деревянной церкви 18 века — служба, как в Катакомбах. Несравнимо красивее, лучше, значительнее напевы монастырского скитского богослужения (чем в приходских церквях).
А хорошо, что все это было, и хорошо, что прошло. Ведь он не Флоренский, не Фаворский и не Мансуров. При их имени и не придет и в голову магическое «а потом?», какое неизбежно является при всем очаровании Иоанна. Радуга, Фата Моргана, все чудесное на свете, но какого-то веса нет. Ах, не знаю, о чем это я говорю.
Варвара МировичБаба Яга — костяная нога
Ты у меня словно дома.
Утром взметнешься, как в поле пурга,
Жизнь разметнешь, как солому.
Днем помелом нечестивым своим
Доброе все выметаешь,
К вечеру в сердце вползаешь, как дым,
Черные думы сгребаешь.
Нижешь их в нити, как нижут грибы,
К ночи разубраны ими
Все закоулки и стены избы
Черными думами злыми.
Сном не даешь позабыться ты мне,
Вьюгой в трубе завывая,
Если же к утру усну я — во сне
В ступе с тобою летаю.
Нездоровится. Нет сил ни на сон, ни на бодрствование. Засыпаю только, когда Вавочка положит мне на лоб руку.
Сегодня в моей комнате с кафельной лежанкой дошкольницы по очереди рассказывали сказки. Устала от них (много их). Вавочка в утешение потом прочла мне несколько баллад Жуковского (Лида заразила нас своим увлечением его «кованым стихом» в балладах, особенно в «Смальгольмском бароне»[596] и затопила печку. Чисто в комнате, тепло, тихо. Вавочка сказала сегодня, что она знала на своем веку мало людей, которые умели бы так сильно, радостно и ненасытно радоваться стихиям мира, как я. А мне все кажется, что мало, что я не знаю какой-то полноты радости прекрасному земному. Куда уж тут до небесного, когда и на земле-то не тверда на ногах. Дал бы Бог язычницей-то сделаться по-настоящему.
Но почему же, почему мне мало Иоанна? Вот я подумала, — ну вот он — все прекрасное земное, а потом-то что же? Вот это «потом» и есть то, чего я не знаю и что я люблю в Мансурове, во Флоренском, в Фаворском, даже в Михаиле Владимировиче, (которого я совсем не люблю, между прочим, а только как-то объективно ценю, уважаю и вообще верю, что он очень хороший). Что же это такое? Какое-то движение, своя линия, свой путь (неприятно здесь слово «путь», не то теософками, не то народниками, не то какой-то пользой пахнет).
Фаворский — вот уж сам свой, монолитный и кристальный, настоящий человек (как был задуман человек, так вот он и есть, ничуть не исказился, его даже и высокая культура не испортила, а только утончила, сделала еще лучше, чем он был задуман). Богом? Его не развеешь, не разобьешь. (Может быть, даже и об угол не расшибешь в каких-то случаях). Я его почти совсем не знаю, а очень люблю. Светлый брат. И я бы хотела, чтобы он был моим другом и чтобы я была его другом. Может быть, чтобы было похоже на то, что у него есть к Наталье Дмитриевне, — конечно, не то же самое, потому что ее-то он любит, но хоть, чтобы было похоже.
А этот? Что это? Дитя, стихия, неуемный Великолепный кусок прекрасного земного, по-детски потянувшегося к чему-то, чего сам не знает, а просто подвернулось ему на глаза. Дерзкий он, неуемный, все сразу хочет, а выбора-то и нет! И беспомощный. Он пропал бы сию же минуту, если бы Нина Яковлевна оставила бы его. Пропал бы сию же минуту без жены, без няни, без крепкой руки, которая держит его за ухо, а сам-то огромный, кажется — двинет, шевельнется, и мир перевернет. То-то и дело, что не повернет по-своему, просто кувырнет и сам кувырнется, дай ему только волю. Сам не знает, чего хочет. Радоваться? Ну, не беда, если и не дотянется за попавшей на глаза игрушкой. Жизнь не обидит его и сейчас же пододвинет другую.
Ой, устала. Сегодня и завтра, дни и ночи самой глухой зимней поры, в понедельник день и ночь переменятся, и ночь уступит дню на две минуты, а потом будет все сокращаться и совсем отодвинется с главного места. Но сейчас глухая пора, вероятно, такая самая, какая ко мне пришла, лечь бы тихонько и не двигаться. Не вижу, не слышу, не помню.
…Если бы пришел он опять, неуемный, и позвал бы опять в лес, — я бы уже не послушалась.
Хотела бы ли я, чтобы он был так же внимателен? Да, в лес я уже не пошла бы.
Больше всего на свете хочу я сейчас, чтобы он работал. Если он теперь не будет работать как настоящий художник, который не может не работать, — он пропадет, развеется и развеет по ветру данные ему дары. Нельзя же всю жизнь излучаться Ярилой, и брать, брать, брать все, что ни попадется под руку и что ему так легко достать. Молодость уже уходит от него. Нужно уже давать и уметь выбирать. А если он сделает какое-то движение (волевое!) в то, что есть в нем, есть же «Художник», — он никогда не состарится! Он вырастет так, как и сам еще не знает! Я же знаю, вижу ясно, что он сам может развеять себя и может выбрать или центробежность, или центростремительность.
Пусть он не заметит меня, только пусть не потеряет самого себя. Это было бы очень жаль. Он чудесный большой художник. Да и сам — художественное произведение. Обидно же, жалко будет, если пропадет.
Когда сегодня дошкольницы вспоминали (называли) главные свойства детской психики, то все рубрики этих свойств так и вызывали его образ, все пригодились к нему, как по мерочке.
Ну что ж, остается погладить его по голове. Он очень х