днично стало с приходом Ивана Семеновича. Я на него обратила особое внимание, он мне очень понравился. Хороший и такой, как вы мне говорили (Мария Федоровна застенчиво улыбнулась. Я говорила, что Иван Семенович — Ярило, и очень странно кажется, что он просто человек.) Понравилась ей и Елена Владимировна, и ее маска, и нрав «кошечки», и возня «дикой кошки» с детьми, (отец Павел). «Это было даже и страшновато, но мне понравилось, что отец Павел осмелился на это. Мишенька Флоренский сначала испугался было Елену Владимировну в маске, но отец Павел быстро его успокоил: «Эта киска милая, хорошая киска», — и Миша сразу заулыбался, а то и глазки его испугались, и губы обиделись, задрожали, — плакать собрался.
Об игре в рисование Мария Федоровна сказала искренно и живо: «Я очень люблю эту игру, и когда мы собрались было уходить, а Иван Семенович предложил сыграть в эту игру, я была рада». Она думала, что отец Павел более суров и замкнут в обществе, а он был очень приветлив и даже возню поднял с детьми. И Анна Михайловна была веселая, праздничная.
Я очень люблю мать Анны Михайловны — Надежду Петровну, у нее прекрасная душа, прозрачная и добрая. Люблю разговаривать с нею и слушать, как она говорит. Я и Софья Владимировна после ужина пошли к ней в кухню и помогли вымыть посуду (целые горы посуды). Мы уже кончали мыть посуду, когда нас позвали пить чай. Меня посадили очень страшно — рядом с отцом Павлом (а с другой стороны — Кира).
— Иван Семенович очень любит отца Павла?
— Да, он хороший друг отца Павла. Я очень рада.
— И я тоже.
Была я у Юрия Ал<ександровича> Ол<суфьева>. Он показал мне древний Лаврский поминальник — огромную пергаментную книгу. За два года он переписал ее всю, со всеми надписями о родах и родичах над каждым именем. Прочел мне из нее две страницы — запись о рыдании и покаянии Иоанна Грозного об убитом царевиче Иоанне и о завете его поминать царевича и грешного отца его — «пока Лавра стоит».
Книжечка «общения». Софья Владимировна звала меня пить кофе. Я спешила домой (печка, детский сад приготовить к празднику).
О гравюрах, миниатюрах, о старых иконах и разных вещах. Софья Владимировна шутя сердилась, что полгода не может меня уловить (в гости).
Взяла у Юрия Ал<ександровича> рукопись — переписать. На перекрестке по дороге из детского сада встретила остановившихся на перепутье Иоанна и Адриана, «мечтающих о чае». Я позвала их к себе. Иоанн и хотел пойти ко мне, да не знал, дома ли я и можно ли? До чая, пока вскипит самовар, пошли в лес. Над поляной у Гефсиманского скита Адриан выбрал три пенька, и мы сели отдохнуть. Лес, снега, поляна, холмы, колотушка в Сергиеве, две сросшиеся елочки на нашей поляне. Слушали тишину. Иоанну и всего этого было мало. Лег на снег — навзничь и лежал тихонько. Снега, небо, лес — все это было его царство.
Иоанн — лось, олень. Адриан — олененок, а я — молодая медведиха (вероятно, плюшевая). А может быть, и лесной оборотень, «неведома зверушка», сидит кочкой, боится, а то вдруг обернется, — напугать может. «Или заворожит».
На небе, над Лаврой стали являться световые огненные лучи, мечи, столбы от фейерверков и прожекторов. Адриан озяб, и мы пошли домой. У меня была Вавочка и Мария Федоровна. Ждал нас и чай. Разговор о фейерверке, о народных праздниках, празднествах, гуляньях в России, в Испании, в Ницце, в Париже. У нас не оказалось керосина. Зажгли лампады. Иоанн утащил меня дойти до угла, так хорошо сейчас на воздухе. Дошла до горы Флоренского. И с горы съехала на салазках. Какой-то Сережа рыцарски уступил мне свое место, кто-то подхватил меня, и у-ух, быстро, высоко, хорошо как! Сразу почти половину дороги до дома пролетела.
Адриан, Адриан, до вас никогда не дойдет моя беда, я люблю вашего отца. Но ни вам, ни матери вашей, ни отцу вашему не будет от этого никакой тревоги. Вы никогда не узнаете, Адриан, что вы стали для меня светлым стражем порога.
И (это уже мое, Адриан, и к вам не относится) — вместе с бедою пришла ко мне и гордость. И она поможет мне справиться со своей бедой, а потом и я сама. Господи, помоги мне.
Первый день Великого Поста.
В Гефсиманском скиту у всенощной — мефимоны.
Как разно отражается одно и то же у разных людей. Надо бы записать вдохновенный бред Тани Розановой о вечере у Флоренского (и о вечере у Фаворских). Но не хочется даже. Нехорошо.
Вечером Вавочка диктовала мне свою «Книгу». После этой будет другая: «О преходящем и вечном»[610]. Таня Розанова пришла сегодня в смятении, в слезах и с таким отчаянным страхом, что она непременно помешает (а мы, и правда, только что начали писать), и с такими крайними своими бедами (личными, женскими, семейными, душевными и психическими), что я никуда не пустила ее. Спит у меня на диване, — маленькая, как чижик.
Я очень задета Иоанном. Именно в нем со всеми его свойствами оказалось такое бережное, такое — будто бережно поднял меня на руки и из дремучего леса, где он всегда был лешим, вынес меня на светлую солнечную поляну.
Ой, подожди, еще не вынес! Но он уже не леший, который кружит и путает, а рыцарь, которому, дай Бог, самому выбраться из дремучего леса.
Господи, отведи от нас все, чему не надо быть… Мама, Мария Федоровна — мои вешки. Не потеряю дороги в снегах!..
Когда мы втроем шли из леса, меня вдруг поразила мысль, что идем мы над землей (если снег принять бы) и по звездам (снежным), идем по мириадам снежных звезд. Был звонкий сверкающий мороз. Я сказала Иоанну: «Над землей идем по снежным звездам». Он обрадовался. И мы благоразумно и степенно шли домой по чинной тихой Красюковке.
Ведь Иоанну 46. <45. — Н.Г.>
Мне 26,
А Адриану 16 лет, а вместе нам
————
88 лет. Пора остепениться!
(«Идем по снегу над землей! Стезя. По звездочкам», — так записано у Иоанна на одном из его клочков).
В 12 часов ночи шла от Вавочки (из Элевзина, Афин и Константинополя). Иоанн! Скоро придет весна, а с нею, Бог знает что… А сейчас еще не ушли снега, не ушли наши, твои снега, не растаяли снежные наши звезды, Иоанн!
На ночь вчера опять записывала «Книгу». И сегодня.
Утром в 7 часов утра выехала в Москву. Трамвайно, быстро устроила все нужное и вернулась в Сергиево с поездом 4 часа 50 минут. У кассы и в вагоне видела Ефимовых и Голубкину[611] — едут в Сергиево. Нарочно села в другой вагон. Голубкина — скульптор, старинный друг Иоанна.
Саша Добров женился на Филатовой, 16-летней девочке, у которой очень трудное прошлое, о котором, конечно, и не подозревает ее мать и семья. Влюбленность и большая надежда с обоих сторон, что они спасутся друг другом, выпрямятся. О Саше сказано: «Лучше это, чем кокаин», и сделано все, что было можно, чтобы все было как надо. После свадьбы я не видела их. Мать Ирины настояла, чтобы Саша жил в их семье. Это сразу разрубило гордиев узел, завязанный Сашей в его родном доме.
Ирина — тоненькая, высокая, некрасивая, но очаровательная девочка. Ее можно находить очаровательной. Может быть, в каком-нибудь мопассановском смысле. А может быть, и иначе. Она ведь еще совсем девочка. На свадьбе она вела себя с большим тактом, в обществе, очень разном по своему духу. Круг ее родственников и знакомых мне очень не понравился. Нарядная, веселящаяся, пустая, и, в сущности, некультурная орава. Совершенно спокойно можно было бы представить их всех без языка, а может быть, и без головы, но голова все-таки нужна для украшения, для соображения, — может быть, очень цепкого. Может быть, я не права — это очень с птичьего полета показалось так.
Ирине сказано: «Ириночка, в ваших руках ваша и Сашина жизнь. Из Саши вы можете сделать все, что сумеете». Ирина быстро перекрестилась и сказала: «Господи, помоги, Господи, помилуй».
Саша неожиданно для себя оказался поддержкой для нее. Это сначала очень испугало его, потом тронуло, потом стало выпрямлять и самого.
Шурочка вся об Александре Викторовиче. Александр Викторович забинтован в гипсовый корсет (на несколько месяцев) и теперь свободно может играть на возлюбленной своей фисгармонии, ходить по улице, вообще быть на ногах. Вся жизнь Шурочки — в нем, им, о нем. А его еще больше — в ней, о ней, ею. Но у него есть еще и музыка, и стихи, и сны, всякая «светлая магия». (Он не занимается магией, конечно, но она сама есть в его существе.) Он как бы родился розенкрейцером, хоть и «предстоит за Люцифера».
О семье Ефимовых. Муж (46 лет)(<45>) — художник, скульптор. Жена (48 лет)(<46>) — художница (живописец). Сын (16 лет) учится, хороший математик. Племянница Нины Яковлевны — Елена Владимировна Дервиз около 30 лет, пианистка, кончила консерваторию. Все они были богаты, с хорошим родством и связями, имениями и со всем, что было нужно. Путешествовали, жили в своих усадьбах и в городах. После революции Ефимовы стали зарабатывать кукольным театром Петрушек, которых любила прежде Нина Яковлевна показывать «своим деревенским» ребятишкам и детям. Втянула в кукольный балаганчик и мужа. Он увлекся и явился «Кукольный театр Ефимовых» — Настоящий Петрушка. Куклы делаются самими художниками, и каждая кукла — художественное произведение. Репертуар очень разнообразный. «Народный Петрушка» (очень тонко и изящно отраженный). Басни Крылова, русские сказки, сказка Андерсена «Принцесса на горошине» и другие. Театр их — очень изящное и острое, тонкое и колдовское явление. Социальное положение их теперь, и положение, и звание — художники. Круг знакомых — свой прежний «хороший круг», только очень расширенный артистическим, художественным, литературным «элементом». Племянница Нины Яковлевны — Елена Владимировна зарабатывает преподаванием музыки и аккомпанирует балаганчику Петрушек. Театр очень портативен — из чемоданов расцветает в 10 минут, как волшебство какое-то. Елена Владимировна когда-то бросила свою музыкальную дорогу пианистки и после смерти матери