[612] была хозяйкой отцовского Домотканова[613] — отец ее был председатель Тверской земской губернской управы, художник, очень любезный старик. Он жив и сейчас. Живет в Сергиеве с дочерью Марией Владимировной и ее мужем Владимиром Андреевичем Фаворским и внуком Никитой. То есть Фаворские живут у него в Лаврской квартире. Владимир Дмитриевич работает в Лавре, он председатель (ой, путаю: комиссии по охране музея, бывшей Лавры). А Фаворский работает в Москве во ВХУТЕМАСе, и на Мясницкой у него есть комната в общежитии, каждую неделю ездит в Сергиево к жене, сыну, матери, отцу и тестю. Он замечательный художник, гравер. Жена его, мать Ольга Владимировна Фаворская и сын Никита, — все художники. Никите всего 8 лет, но у него очень интересные рисунки. Отец Владимира Андреевича — старый старик, был адвокатом.
Живут Ефимовы в Москве в трех комнатах с передней и кухней, в огромном афремовском московском доме у Красных ворот[614]. В комнатах набито битком до непроворота и до невозможности убрать и просто разместить — старинная мебель, портреты, скульптура, картины, рисунки, великое множество всяких удивительных чудесных вещей. Дом чудес. Недавно Анна Семеновна Голубкина (скульптор, друг их семьи, очень старая женщина) грозно критиковала (кричала попросту, сердилась) — неустроение их жилища. Хочет заставить их переставить вещи удобнее, придать комнатке жилой вид.
Два раза в месяц Ефимовы ездят в Сергиево. Оба они читают лекции по искусству в Педагогическом Институте в Сергиеве. Приезжают, конечно, не для лекции (хотя эти лекции и дают им «социальное положение»), но главным образом — в снега, леса с этой противной Мясницкой улицы, из Москвы. Останавливаются они у Фаворских-Дервиз, бывают у Флоренских и у нас. И в лесах, и в снегах, конечно.
Утром сегодня Вавочка уехала в Москву на несколько дней.
Во время литургии на паперти подростки так расшумелись, что мешали молящимся. Вчера во время всенощной перед выносом креста, среди песнопений вдруг раздался хохот и визг. Монахи не оглянулись. А вся эта молодежь не со зла, не для насмешки, а так просто. И не знают, что эти дни — последние дни этого монастыря[615] и храма.
Старый, серебряный, прозрачный монах в широком длинном плаще с паперти принес к подножию Царских врат младенца Марию в пестром лоскутном одеяльце. Положил девочку на пол. Мать подняла ее. Крестом старец благословил дитя. У матери тихое светлое бабье лицо, плавные материнские движения.
После гневного усмирения подростков на паперти (молча, бледнея, посмотрела на них всех, и они почему-то убежали, притихли) в церкви потихоньку заплакала. А потом стало легко. Ни о чем не просила, и ни о ком не думала. Только слушала богослужение и как бы уже не ушами слушала, а сердцем.
Во время вечерни (утренней праздничной толпы не было уже) богослужение стройно выпрямилось, углубилось, поднялось ввысь. И как бы пришел «Свет тихий». Как тяжко и трудно, вероятно, монахам выносить праздничную шумную толпу молящихся. Молодежь (девушки особенно) ходят гуртами, стадами. Как наводнение.
Исповедовалась у отца Иннокентия. «Люблю все земное, как язычница, а на то, что не люблю, не хватает терпения». Исповедь длилась не более пяти минут. Но была полнота и глубина исповеди. Отец Иннокентий глубоко заглянул в глаза (казалось, что он видит душу мою, и понял все). Ласково притронулся ко лбу и, не касаясь волос, как бы погладил по голове, благословил: «Сохрани Бог твое чистое сердце».
Вечером Наташа, Павлик и Серафим уехали домой и в келейке гостиницы я одна. Как хорошо здесь. Тихая вечерня в почти пустой церкви Акафист Божьей Матери. Как и год тому назад, когда я была здесь с Валей — молитвенное молчание во время «Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй меня грешного». Молчание, наполненное пламенным неотступным молением. Тишина, глубина, экстатическая сила. Слышен шелест одежд шевельнувшегося монаха, каждое движение предстоящих. После трех раз молитвы в молчании Иисусу Христу, была такая же молитва «Владычица моя, Пресвятая Богородица, помилуй мя грешнаго». Каждому такому молчанию (минут в пять) предшествует тридцатикратная молитва вслух: «Господи, Боже, помилуй нас». Одновременно — тридцать знаков креста и тридцать поясных поклонов. Это показалось мне несколько даже страшным, — экстатичность движений и голоса мне показалась более внешней и менее глубокой (менее выразительной?), чем следующее за ней молчание. Она подготавливает к молитве в молчании.
И после в темной уже церкви, освещенной одной свечой и одной лампадой, панихида об умершем игумене Германе. Тихие дружные чистые молодые женские голоса, серебряный монах в широких черных одеждах, заупокойные напевы, ладан.
Год тому назад с Валей под Успение и с девочками после Рождества с Таней — каждый раз в Зосимовой Пустыни замечала тонко изваянное одухотворенное лицо высокого монаха-священника. Кажется, его тяготит многолюдство и внимание женщин. В этот приезд я заметила, что он очень похудел, устал, а может быть, болен или перенес болезнь. Лицо стало прозрачным, недолгие чтения по книге, видимо, стоят ему усилия.
Я никогда не смотрю на него, но всегда вижу. Уходит он всегда за несколько минут до конца. Вообще в церкви бывает особое зрение, и какое-то особенное острое восприятие, — оно замечательно соединением разного:
1) наиболее высокое, доступное мне духовное напряжение (ни о чем и ни о ком); «слава, хвала Богу», особое интимное состояние (трудно рассказать — несказанно это) — о Боге, о Духе, о Христе, о Троице, о Божьей Матери.
2) не мешая, не отодвигая это — очень обостряется ощущение толпы, ее флюидов. Остро ощущаются темные и светлые токи от отдельных людей и групп.
Никогда не оглядываясь и не всматриваясь, вижу всегда, кажется, всех — всех знакомых в церкви, и всегда потому имею возможность встретиться или обойти, кого не хочу видеть. Не могу проверить и установить точность и качество этого ощущения. Так кажется.
Тихо, чисто. Все уже смолкло, утишилось. Каждые четверть часа бьют мелодичные башенные часы. Господи, умири душу мою, дай мне терпения и любви, сохрани и помоги любимым моим. К трем часам пойду на ночную службу.
Только что приехала из Зосимовой Пустыни и еще не успела войти в это удивительное, что называется действительной жизнью, в этом времени и пространстве. Получила письмо из Ташкента. Ах, Валечка, родная, любимая моя. Великие подвижники отступали, не преодолев того «маленького узкого кольца», которое ты захотела сразу переплавить и осветить. Да это же самое трудное — быт человечий и мелочи. Не случайно подвижники уходили в леса, в пустыни, в странничество. Им «кольцо» это было не по силам, хоть и маленькое и тесное. Вериги подвижнику, тяга земная Микуле, — легче твоего «маленького кусочка» вот этого самого «житья».
Зина, почтовый мой адрес: Савеловская ж<елезная> д<орога>. Станция Хлебниково. Санаторий «Долгие Пруды».
У меня дошкольная педагогическая работа в санатории для детей, больных костным туберкулезом. Занята я от 9.30 часов утра до 1 часа дня и от 4 до 7 часов вечера. Через 4 дня еще и от 7 до 8 часов вечера. Этот день считается дежурным. В дежурный день дается очень хороший санаторный стол, а в другие дни — просто хороший. Один день в неделю свободен. Денег 8 или 10 миллионов по тарифной сетке 12 разряда, — 12 разряд полагается мне как педагогу, закончившему Сергиевский Педагогический Институт.
Дом санатория построен бывшим владельцем — голландским консулом, по профессии доктором, Германом[617]. Он был женат на дочери владелицы всего имения — Банзе[618]. Герман построил дом 4[619] для туберкулезного санатория со стеклянными и открытыми террасами, балконами, множеством уборных, ванных комнат, разными медицинскими кабинетами, помещениями для белья и комнат для жилища и для обслуживания санаторского «персонала».
Лестницы, стены, окна с разными затеями. Весь дом деревянный и стеклянный. Стекла окон стеклянных пристроек, кажется, больше, чем деревянных. Внутри дерево резное дубовое. Особенно красив огромный центральный двухсветный зал (холл) с резной широкой лестницей в два марша на верхний этаж и стеклянной стеной и с резными хорами.
Весь дом как хрустальный фонарь, замок-дворец среди леса. Через большую овальную зеленую лужайку с несколькими вековыми липами — «Старый Дом»[620] с колоннами — очень красивый. За старым домом — великолепный огромный парк, переходящий в лес и фруктовый сад, и цепь больших «Долгих Прудов». Парки сад объединяет собою и Старый Дом, и Санаторий, и еще третий просторный и светлый дом — усадьбу со своими отдельными службами. Там живет семья главного доктора (Поленского) и часть людей, работающих в санатории. Электрическая станция, конюшни, гаражи и разные службы. Прекрасная дорога через лес со станции (с платформы «Долгопрудная»), дорога через край имения ведет к большой шоссейной дороге.
Через мостик за одним из прудов, на горке, через березовую аллею — очень красивая церковь времени Елизаветы Петровны[621]. Имение давнее, принадлежало некогда роду Пушкина (до катастрофы времени Петра Великого, когда казнен был один из Пушкиных[622], связанных со старообрядцами и Софьей-царевной в заговоре стрельцов против Петра). Кто и когда строил церковь и Старый Дом, не знаю. Очень красив парк, Долгие Пруды, сам Старый Дом. В нем теперь Дом отдыха. Церковь с отдельными домами и службами тоже как отдельная усадьба. В церковь надо идти в горку, по дороге через лес, мимо большого пруда и надо пересечь шоссейную дорогу. Дорога, как стрела на том берегу; очень красив этот «тот берег» с пологими зелеными откосами, рощей и церковью на горе. А еще за горкой — умно, красиво и удобно (и просторно, как и все здесь)