У Гизелы Яковлевны Шик в Варшаве умерли сразу три брата — один за другим — от болезни сердца.
Попрощалась с Натальей Иосифовной. Она едет в Ташкент.
За полчаса до отъезда моего в Долгие Пруды в дом Добровых примчался Иоанн со скульптором Казанцевым. «Розы!», — но тут же его внимание приковали к себе две сиамские куклы-марионетки, Шурино сокровище. Он тут же попросил Шуру разрешения привезти и «жену, и сына, и Павла Александровича (Флоренского) посмотреть, показать им этих кукол». (В его руках обе эти куклы ожили совершенно волшебно.) В Шуриной комнате он забыл и красные розы. Шура поставила их в высокую хрустальную вазу около сиамских марионеток. Иоанн успел только сказать, что розы, кажется, и быков его прославят, — какой-то иностранец записал какое-то интервью о розах. Он успел еще сказать: «Это вы? Я сразу подумал. О-ох. Я не смог не залететь к Вам, хоть и спешу, Казанцев со мной, чтобы я тут не был больше трех минут… И я спешу, мне нельзя опоздать к поезду». Тут все стали прощаться.
Не успеваю отдыхать днем, устаю от занятий с Валей, дочерью фельдшерицы. Придется прекратить эти занятия в дневной перерыв в работе.
С Пальминой гуляем вместе. Рассказывает мне о Крыме, о семье, об исцелении своем от костного туберкулеза ног. Она не ходила 7 лет. И вдруг встала и начала ходить, когда пришлось таскать мешки, картофель — в голодные годы, после разорения. Вечерами читаю книги из здешней библиотеки. Классику, романы, историю села Виноградово, «Долгие Пруды» тоже.
Минут через пять придет или не придет со станции Иоанн. Посмотрела в лунное окошко, и почему-то показалось, что не придет. Но от каждого шороха за окном и в доме меняется все на свете. Дышит вдали электрическая станция. В открытое окно — чудесный, прозрачный, лунный холодок.
Нет. Не приехал. Спокойной ночи, Иоанн.
Приехал! Были в Ивановском монастыре — в лесу. Лес. Солнце. Земля. Небо. «Золотая руда». Золото, багрянец, лазурь и изумруд осени. Осины, березы, дубок, ели, орешник, рябины и бузина.
С головой захвачена работой с детьми, ими самими, <заботой> о них. Несколькими малышами особенно, самыми отчаянными. Такие всегда интереснее.
После монастыря был лес. В деревне пили молоко с черным хлебом. Пруды, луг и остаток старинного парка. Было уже перед вечером, и сумерки еще не пришли. На поляне вдали помню какое-то огромное торжественное золотое дерево. И необычайно напоенными солнцем, прозрачными и сияющими были золотые, красные, зеленые деревья. Ярко пронизано все солнцем, светом и световыми золотыми тенями. И весь купол неба, и все, что было на земле, было залито золоторозовым светом.
Несколько минут дома. Быстрый ужин. Показала церковь, Старый Дом, пруды.
По дороге на станцию стало холодно и лунно. Ждали поезда. Ни о чем, ни о чем и ни о ком не думалось. Просто было хорошо. В момент отхода поезда, но еще не на ступеньке вагона, он сказал тихо и быстро:
— Я не мог, не смел, не сказал, — если бы вы сказали… Я остался бы… А там — хоть потоп…
Я также быстро и тихо:
— Нет. Но все, что было и есть — хорошо…
После ужина на ночь (от 7 до 8 часов) рассказываю детям сказки, нарочно, не громко. Чудесно слушают. Этот вечерний час наш любимый. Тихий, «сказочный», уже почти сонный. «А можно, чтобы вы дежурили каждый день?».
Спокойный, радостный день с детьми. Начало учебных занятий с мальчиками. Шитье с девочками, рисование у малышей. Пение вечером.
…Вавочка, не ищите и отпустите от себя всякие мысли, о каких бы то ни было своих винах… Я Вас люблю, Вавочка, крепко. Днем на работе мне здесь очень хорошо трудно. От детей, от работы с ними — хорошая усталость.
У одной учительницы — Панны Алексеевны — оказалась Ваша книжка детских стихов для малышей, и ее группа знает наизусть все стихи из этой киевской Вашей книжки. Панна Алексеевна подарила ее мне.
Работой своей и детьми я захвачена хорошо и крепко. Благословляю Вашу помощь мне и свою судьбу на этой своей дороге — работе с детьми. Живая и нужная работа. Ижма, дети, монастырь или семья — вот что хотела бы я видеть на столбе своего распутья. В работе с детьми теперь я знаю нечто и от Ижмы, и от монастыря, и от семьи. Учиться всегда можно. А любовь ко мне и от меня по Божьей милости и воли. О внутренней духовной собранности моей не сейчас и не мне судить, а внешняя колея моя — у-ух какая крепкая. Во время только поворачивайся, чтобы не подгореть или не примерзнуть с какого-нибудь бока.
О Сергиеве? Теперь (я не знаю, как еще долго) мне нельзя жить в Сергиеве. Там есть лабиринт для меня. И не минотавр в нем пугает, а зыбучий пол лабиринта. Здесь я на земле, а надо мною — небо. Нет лжи. А там — могла бы быть. А лжи в моей жизни нет места… Без людей (моего выбора) здесь мне не трудно. Я очень занята работой. А близкие любимые люди в жизни моей есть, как были, и будут. И есть книги, как старые и новые друзья. И мне дорога каждая минута жизни, и досадно каждый вечер ложиться спать и знать, что часы за часами пройдут, а я в это время сплю и не знаю, не ощущаю, не помню их сознанием. Мне хочется крепко тронуть, поцеловать каждую минуту жизни.
Сжимается сердце печалью, тревогой, болью за Вас, за Ваш обиход. Вот в повседневности Вашей я хотела бы участвовать, беречь Вас, не давать заводиться хаосу и пыли при двух условиях: самостоятельный заработок, хотя бы самый маленький, на самое необходимое — хлеб, кров, одежда. И если бы туда не появлялся Ярило. И то, и другое — невозможно.
Зина, ты хотела бы понять чувственность? Да ты просто послушай само это слово: чувственность. Это — не ума дело. Я думаю, что это — радость, вызываемая другим человеком и направленная на него. Что же тут понимать? Когда она придет — радуйся. Хорошо ли растолковала? И какие нелепые (прости) вещи говоришь ты о своей старости (в 36 лет) и о своей внешности, и что не понимаешь, как это можно хотеть целовать «все это». Эх, ты! Люди, целуйтесь, когда это радостно, вот и все.
Слепые двое в колонии знали, что есть человек, которого я люблю. На вопрос, выйду ли я за него замуж? Я ответила:
— Нет, у него есть жена.
— Вы ее ненавидите?
— Нет, я ее очень люблю. А могла ли бы я стать ему вроде как женой?
— Да, если это было бы возможно без лжи. Но без лжи невозможно, а с ложью и подавно.
Один из них, Григорий Морозов, по правде полюбил меня, и не выдуманную (как другой слепой — Михаил Звездочкин), а живую, вот эту. Он видел меня своими слепыми глазами, как немногие зрячие. Он был ужасен, безобразен и знал это. Он не усомнился во мне, поверил. И никаких претензий ко мне не имел. О нем у меня почти ничего не записано, только упомянуто в записках 1922 года. А Михаил был труден, и с ним пришлось быть очень настороже.
Адрес Вавочки все тот же — Сергиев Посад, Красюковка, дом Быковых. Там живет теперь и Варвара Федоровна.
Напиши о Веронике, пиши больше о себе.
Вчера у Добровых мне передали учтивую записку Владимира Яковлевича Ярового, в которой он пишет, что хочет видеть меня, и просит оставить у Добровых мой адрес. Видеть его не хочу. Я не уклонилась бы только от случайной встречи на улице на 2–3 минуты. Я его не любила и считаю себя виноватой, что не устранила сразу его внимание к себе. Ему было больно от встречи со мной. От всего, что было от него, я узнала, что на свете есть (и во мне) женская власть и есть на свете страсть, которая может отнестись и ко мне. И что есть воля к гибели. Она-то чуть и не зацепила меня в Воронеже. Это человек, который почти что — воплощенная мера всего, что органически, душевно и во всех других, каких есть смыслах, — чуждо и неприемлемо для меня. В нем была и сила — рогожинское безудержное одержание тем, что ему покажется желанным. Я не хочу ему никакого зла.
Я не сделаю ни одной попытки к встрече с Иоанном. Не хотела никогда и не хочу связывать его. Ничем. Ничего я не испугалась бы в жизни. Только лжи никакой не хочу. Если бы он стал мне близок, я не испугалась бы, но тут же мы и расстались бы совсем. К счастью или несчастью, мне удалось и ему внушить это, — что так и было бы…
Я спокойна. Ясно, до глубины, отчетливо или как завороженная знаю я свою судьбу. А тихо, как под водой.
была любимая моя песенка мамы. Мама пела ее чудесно. Она пела ее мне и за 10 дней до смерти, когда была еще на ногах.
Господи, как около нее становилось и было все радостно, тепло, чисто и свободно.
Приехала ко мне Наташа, жена брата Бориса из Воронежа. Очень рада ей. Художница, красивая, умница.
Приехала с Наташей к 11 часам вечера. Ночевали у Лиды Леонтьевой-Арьякас в бывшей комнате Варвары Федоровны у Голубцовых. А Лида — в бывшей моей с кафельной лежанкой и с окном на Красюковку, в горку, к церкви. Комнаты оклеены новыми светлыми обоями, потолки выбелены, убраны комнаты кокетливо игрушечно, с яркими платками.
В Сергиеве я не была больше месяца. Рада этому небу с этой землей, лесами, холмами, прудами, дорогами. У Вавочки — Людмила Владимировна П. (Киевская).
Благоустроенная, благообразная жизнь Вавочки у Быковых благодаря заботам и присутствию Людмилы Владимировны. Варвара Федоровна вместе со старушкой Варварой Николаевной Быковой живет в комнате рядом, в которой летом жили Ефимовы.