Вошла в дом через белую светлую лестницу главного входа. Сестра Раиса Алексеевна быстро сказала мне: «Вас долго ждал ваш знакомый, и он уходит сейчас по той (другой) лестнице к подъезду».
Я подошла к верхней площадке «той» лестницы и увидела Иоанна. Он очень быстро поднялся ко мне и остался у меня. Соседка, милая сестра Надежда Матвеевна, предложила мне свою комнату, чтобы я могла устроить на ночь у себя своего гостя. А сама она ушла ночевать к кому-то из сестер. Досадно было, когда погасили свет, а у меня не оказалось свечей и пришлось разойтись по комнатам раньше, чем было бы можно. Ивану Семеновичу очень не хотелось расставаться «так рано». (Было совсем не рано, а поздно, но ему казалось, что рано.)
Театру Петрушек Ефимовых предложено играть в студии Художественного театра. Он участвует в конкурсе памятника Островскому (памятник будет стоять возле Малого Театра)[633].
Об «Ольге» П<авла> А<лександровича> Флоренского (значении имени).
Был в Сергиевом Посаде. Ему казалось, что там все дороги, холмы, леса и все деревья удивлялись, что меня там нет. И опять он чувствовал себя собакой, потерявшей след, и не удавалась ни одна прогулка. Был он еще в Останкине. И тоже как-то показалось, что и в Останкине «все не то и все не так».
Получила ли я письма — его и Нины? Нет. А ведь он приехал ко мне еще вчера. Приехал на вокзал утром. Утренний поезд отменили. Вернулся на вокзал к часовому поезду — опять неудача, — опоздал на 2 минуты. Заупрямился и приехал ко мне с четырехчасовым (вчера). «Тут у вас очень приветливые сотрудницы и соседки». Панна Алексеевна напоила его чаем. Анна Иосифовна со свечой помогла ему найти штепсель в моей комнате. И все были очень внимательны к нему.
Первый снег!
Ранним утром до работы мы были в парке, над прудами, на поляне. Ходили по первому, еще никем не тронутому снегу. Он, как нарочно, для моего гостя разостлался чудесным ковром. Ветка березы потянулась к нам с пушистой пригоршней снежных звезд. Мы приняли их одним дыханием. И снег на зеленой траве приняли как подарок по своему адресу. Можжевельник колючий и душистый трудно было срезать, но Иоанн острым перочинным ножом срезал его, и он наполнил всю мою комнату своей красотой и запахом.
Потом я пошла на работу, а Иоанн в лес и в поля до часа. После обеда — у меня в комнате. Уехал в четыре часа, а я — на работу. Успел рассказать мне об этом месяце своей жизни и «обо всем на свете», обо всем нарочно запоминал, чтобы рассказать мне, и даже кое-что записал, чтобы не забыть, не пропустить ничего. Потом жадно, подробно до мелочей пожелал знать, а как у меня прошел этот месяц. Я сказала — событий почти не было — работа, отдых, сон, книга, прогулки, поездки в Москву, письма. А о чем и что именно и как думалось? Помнилось? Казалось? Вспоминали ли? И что именно? И как? И т. д.
В среду поеду в Сергиево. А в следующую (свободную) среду я обещала ему приехать в Институт Детского Чтения на лекцию Шергина о Севере[634]. А утром в четверг пойдем вместе в Исторический музей, ему хочется показать там мне его проект памятника Островскому. На ночь вчера он «благословил вас в сторону Москву» — образом Иоанна Предтечи Крылатого.
После отъезда Иоанна вечером я получила запоздавшее письмо Иоанна и Нины Яковлевны.
3 и 4 ноября у меня гостила Таня Епифанова. Ее парчовая с соболем кофточка произвела на моих детей огромное впечатление. Они попросили Таню снять халат на минуточку и не могли насмотреться на «царевний наряд». Кофточка эта очень красива.
Иван Семенович вряд ли понял, как поразил он и как потряс сердца моих сотрудниц по санаторию. Он буквально пленил сердца даже строгой и скромной Панны Алексеевны и ее очень старенькой матери. («Человек из общества».) Анна Иосифовна сказала о нем ворох комплиментов в своем стиле Аркошона и Биаррица, а когда услышала от меня, что он был там и некоторое время жил, и с какого-то мыса (в Биаррице, кажется) видел «самые высокие волны океана», Анна Иосифовна даже затряслась от восторга и от сожаления, что она пропустила возможность поговорить с человеком, побывавшим в этих чудных краях, лучших на земном шаре, и прочее, и прочее. Три сестры и две фельдшерицы были, как готовые взорваться бомбы от невысказанных вслух допросов — кто, что, как, откуда и всех других, какие оказались в их головах. Бомбы не взорвались…
Нина Яковлевна в письме Иоанна написала полстранички о том, что они все давным-давно соскучились обо мне и ждут меня, и куда это я так пропала. Через неделю я условилась с Иоанном встретиться на лекции Шергина (Архангельского сказочника, былинника, вроде бабушки Кривополеновой[635]). Но он не только сказывает старины, но и сам поэт, сам сочиняет сказания и великолепно говорит, почти поет их. На всех вечерах Шергина бывают и Нина Яковлевна, и Адриан, и Елена Владимировна, и, кажется, Фаворские, и Флоренский захотел его послушать. Как мне быть?
На ночь.
А так и быть. Встречаться не надо. Самой не устраивать встреч. И только если встреча случится случайно или по воле с той стороны — не уклоняться. Хорошо, что мне не о чем умолчать, если бы Нина спросила прямо обо всем, о чем бы она ни спросила. Мое дело — не вырываться до времени и не отступить перед моментом, который может прийти в свой срок, если этому суждено. Я не боюсь принять в жизни все, что может прийти в нее. Не боюсь даже и того, что «счастье» мое, которое может ко мне явиться, тут же окажется и концом этого счастья. Не хочу лжи. Не хочу ложью затенить солнце и свет своей жизни. Если сразу же не уеду и не исчезну из его поля — неизбежны будут полуправда, полулжи и всякие тени от этого.
«Почему так давно не была, почему запропала?» — «Потому что». Да. Трудно было бы выговорить: «Люблю вашего мужа и не хочу лжи доброй знакомой». Если бы мы стали близкими, ложь осквернила бы и запачкала самое дорогое и радостное мне существо. Я между Сциллой — грубой бестактностью, ненужной, может быть, ей правдой, о которой она, может быть, и не хочет знать, и — Харибдой[636] — ложью. Не пойду и на вечер Шергина. Может, как хочет объяснить дома — почему я не бываю у них, бывая в Москве. Я не хочу лжи. Не хочу получать от Нины Яковлевны хорошие письма и приглашения, не хочу отвечать на них, бывать у них, звать ее к себе, как добрая знакомая. Каждая встреча может стать кануном его измены. А я будто здесь и ни при чем? Выйдя из круга его семьи и наших общих друзей, и близких знакомых, я могу хоть отстранить от себя неизбежность непосредственной лжи и полуправды о том, что может быть.
Принимаю явившуюся мне радость, долю, судьбу. Радуюсь, не боюсь, легко дышу. Мое дело — принять или не принять свою судьбу и не цепляться за то, чего нет. А ему даю свободу и волю знать, что ему лучше, нужнее, удобнее. Его дело. Я принимаю, люблю Иоанна со всей его жизнью, со всем, что в нем есть и со всем, чего нет. И это мое личное дело. Не навязываю и ему окончательный выбор в линии его поведения и отношения ко мне. Молю Бога, чтобы «мое личное дело» не легло тяжестью на жизнь ни его самого, ни тем более на жизнь близких ему других людей. Пока мы не связаны, и я, и он еще на воле. Я даже мысленно не разъединяю их жизнь. Он бы и сам не понравился мне, если бы через меня обидел Нину. Я не краду у них ничего… Принимаю только то, что дается мне бездумным добровольным даром, и пока еще эти караваны даров солнечны и прекрасны, и легки, как радуга, как снежные звезды, как взлеты пламени, золотой дождь, весенний ветер, тени облаков на лугу. Он подарил мне стихии мира — землю, небо, солнце, подарил мне четыре времени года: Зиму, Весну, Лето, Осень. Если бы он подарил мне дитя, я приняла бы его. И конечно же ушла бы от отца моего ребенка, потому что он не свободен. И дитя было бы мое и ничье больше. И чтобы мы никому не были некстати, в тягость, мы уехали бы, и началась бы наша жизнь. Я могла бы взять дошкольную работу где-нибудь в провинции, как здесь, в Долгих Прудах, и года через три, может быть, и вернулись бы в Москву или Сергиево. Но что говорить о том, чего нет.
Я не сломаюсь и не умру, если все кончится теперь же, и радуга останется там, где ей полагается. Слава Богу и зато, что было. По правде сказать, и так уже много радости у меня в жизни — ни за что, ни про что.
Из открытого окна санатория слышала симфонию гудков в Москве.
Сон: Будто из Болгарии (?) вернулся Николай Григорьевич (брат Вавочки). Сидит в кресле за столом. Я стала на колени перед ним и заплакала от радости. Он бережно поднял меня: «Лис, Лисенок, ты мой!»
Отец Павел прочел как-то у Ефимовых еще о нескольких именах. Иоанн по памяти потом записал мне об «Ольге».
«Ольга — мировладетельница. Океан блестит, и никто не меряет его нормами нравственности. Ведовство. Крепко в земле корнями. Хочет создать небесное из земного, не подозревает несоизмерности с этим миром другого мира. Тратится на мелочи, не зная своего богатства. Не просветлена христианством. Скандинавский натиск умирился в России, где все само ей удается. Если и причиняет вред — никогда (это) не злой умысел. Двинет плечом — косяк вылетит. Красивая, крупная, как бы не женственная по современным понятиям, но очень женственна сравнительно с миниатюрными мужчинами.
Препятствие обтечет подводной рекой. Громоздит свое земное дело. (Тут как-то не так, забыл точное выражение, смысл — берется за трудное.) Высшие силы благостно ударят железным жезлом, может открыться взгляд и на горнее.
Стихийно все, не надуманно. Утоляя ближние желания, не учитывает последствия. Удачлива. Жизнь покоряется ей».
(В этом восприятии имени «Ольги» переплетается представление Отца Павла о княгине Ольге-Елене Древней Руси с некоторыми отзвуками его представления обо мне).