[672]Нет надобности сравнивать их с кем-нибудь, они сами по себе. Невозможно представить, что они умрут не в одно время, не в один час. Они живут одним дыханием. Несколько раз они видели одинаковые сны. (Это правда.)
Что он хочет делать в жизни? Писать. (Стихи, поэмы.) Музыка, живопись, математика — он свободен и творчески одарен во всем, за что берется. Хочу подарить ему толстую тетрадь хорошей бумаги, переплету ее в красивый переплет из материи — из парчи, шелка и набойки.
Имя Шергина — архангельского сказочника я еще не узнала. Вот в среду буду слушать его в Институте Детского Чтения.
Зину «напугала» моя ярко-зеленая кофточка из крепдешина (в письме моем). Если бы она увидела эту кофточку, она порадовалась бы, так она хороша и отнюдь не вульгарна. И очень хороша на мне. Я слышала это много раз — всегда, когда надеваю ее, да и вижу это по отражению — на лицах не только дружественных мне людей, но и посторонних, и особенно женщин. Есть у меня и вторая шелковая (мягкая тонкая и непрозрачная, как и зеленая) — глубокого чудесно темного-синего цвета. Очень красивая кофточка, но зеленая более парадна, и я надеваю ее в особых случаях, как лучшее из всего, что у меня есть. И она уместна не только за парадным светлым добровским столом под люстрой и в волшебной комнате Шуры и Алекс<андра> Викт<оровича>, но и на любом концерте, и везде, где женщины хорошо одеты. Хорошо, что кофточку не портит и «главная» моя юбка, хорошо сшитая из хорошей материи (черная).
Александр Викторович многое испытал в жизни, несмотря на свою еще раннюю молодость. Не было духовных, моральных и физических преград его опытам, увлечениям, причудам. Некоторое время он был близок к нервному расстройству. В средние века он мог бы быть — и был бы, вероятно, рыцарем какого-нибудь ордена. Из прошлого своего он каким-то образом (врожденное чувство меры, порядочности, рыцарства) вышел духовно светлым, но на самом острие последнего края света.
Я знаю, со мной была одна история, когда он помог мне не попасть, а пройти мимо очень скверной истории — духовной и физической ловушки. Ко мне он был очень добр. Я доверилась ему вполне, и он помог мне осознать, что это ловушка. (Провокация.)
Я знаю и еще несколько случаев, когда людям нужна была его оценка, помощь, участие в выборе дороги на духовном распутье. Он очень молод, ему 26 лет, но с ним считаются люди и значительно старше его.
Он очень хорошо играет на фисгармонии — и Тангейзера, и Моцарта, и свои композиции. Вдруг нарисовал прекрасный портрет Шуры — цветными детскими карандашами. Он носит гипсовый корсет. В нем он может ходить, сидеть, играть на фисгармонии. Но выйти из дома два раза в день он не может. Устает. И чтобы пойти в театр ему надо перед этим лежать весь день, а после театра и подавно. Он до прозрачности бледен и очень красив. И больше — у него интересное лицо. Иногда он кажется не живым человеком, а как бы приснившимся или показавшимся. Лицо его напоминает лица с картин английского прерафаэлита Берн Джонса и даже более — женские лица Берн Джонса или рыцаря возле Мадонны Джорджоне[673]. У него красивые породистые руки, уши, ноги. Большой красивый лоб, прекрасные серые глаза, красоту которых не успеваешь заметить, потому что внимание поражается необычным взглядом, выражением глаз. Светло-серые, иногда синеют до черноты, иногда становятся ледяными, а то кажутся фосфорически светящимися. (Меняющийся цвет глаз я видела еще у Андрея Белого и других — двух-трех людей, но не в такой сильной степени.) От глаз по-разному, но всегда освещается лицо его и весь облик. Что-то струящееся вспыхивает и освещает его из его глаз. Изящно и тонко отточенный подбородок, вся лепка лица тонкая, искуссно вырезанная из цельного драгоценного, по виду хрупкого, но крепкого материала. Не камень, не фарфор, не слоновая кость. Не знаю. Странно подумать, что он просто человек с костями, телом, кровью. Рот его — красиво вырезанный с крупными губами, хорошими зубами. Вавочка говорит, что у него чувственный рот.
Однажды меня удивила сила его маленьких рук. В юности он был очень сильный, любил спорт, гимнастику. Да это и было обязательным в его воспитании. Была хорошая тренировка. Он высок, строен, изящен и свободен в движениях.
Был как-то у меня разговор с Вавочкой. Говорили о Вечной Женственности Гёте (в «Фаусте»). Когда я пыталась определить свое представление о Вечной Женственности, Вавочка сказала, что в средние века меня назвали бы еретичкой и сожгли бы на костре за то, что я не понимаю, зачем христианам понадобилось неестественное зачатие в культе Мадонны. Мне кажется это даже как-то обидным (нелояльным?) по отношению к материнству, священному с моей точке зрения.
Во второй половине апреля собираюсь дня на три побыть в Воронеже.
Что-то недоброе за стенами. Не знаю, в чем дело, что они все так ссорятся. Жизнь здесь похожа на жизнь моряков, изолированных от всех людей морем, вот они и надоели все друг другу, потому что нет притока свежих живых впечатлений, и каждую мелочь возводят в Арарат. Гнетущая притупляющая и неспокойная настороженность, готовая вспыхнуть от каждого вздоха.
Да, так вот, об Иоанне. Мастер… Маэстро… Учитель… Голову стягивает железное кольцо.
Очень легкий, стройный и спокойный день с детьми. Вымыла голову. Волосы золотились, распушистились, хорошо ложатся… Как плащ и как лава…
В сущности, я сравнительно спокойно прохожу через конец этой своей эпопеи. И это отвращение к яркому свету и, особенно к ярким цветам, к громким звукам, к быстрому движению, и повышенная настороженность к людям посторонним, и чувство наклонной плоскости и душевной психической неустойчивости — все это перекатится, если не почить на этих лаврах.
«Монастырское». Как только оно вышло, Вавочка надписала на нескольких экземплярах — мне, тебе, Зине и еще некоторым своим друзьям. Книжечки эти остались в Посаде. Пошлю твою тебе вместе со Шмаковым[674], которого куплю и отошлю (если его продают) в эту свою поездку. Не брани меня, я уже побранила. Червонцев Вавочке больше не посылай. Она тебе сама напишет, и мне сказала, что ей теперь не надо.
Не могу и представить себе, что когда-нибудь, где-нибудь мы можем встретиться — я и скульптор Ефимов Иван Семенович.
А если случайно, где встречаются вообще люди, мы, конечно, подойдем друг к другу, ведь мы «на той степени культуры» и т. д. И никакой ссоры, никаких теней у нас не было. Было несколько фраз моих его жене в последнюю нашу встречу в их доме. Я даже рада буду, как радуешься музейному фарфору, который стоит уже на полках за стеклом, за номером… каким? Четвертым? № 1 Ник<олай> Григ<орьевич>, № 2 Толстов, № 3 О<тец> П<авел> Фл<оренский>, № 4 Иоанн. Не фарфор, а может быть, куколка, из которой вылетела уже бабочка.
Тигр, обезьяна, сентиментальный деревянный петербуржец в счет не идут. А такие подорожники, как слепой Морозов, слепой Звездочкин и другие светлые и темные тени — кому поклон, кому молчание.
12-го вечером был праздник двухлетия со дня свадьбы Шурочки и Алекс<андра> Викторовичах
Софья Алекс<андровна> Зегебердт (сестра Фил<иппа> Алекс<андровича>), Вера Евгеньевна Беклемишева[675], Мария Львовна Година, Лиля Шик, я, брат мой Всеволод и все домашние.
За столом говорили о Михаиле Бакунине, о «Бесах» Достоевского, о работе Гроссмана о Бакунине и Ставрогине, о критике Полонского статьи Гроссмана[676]. Полемические страсти разгорелись и перешли на утопии, романы, рассказы Г. Уэльса, книги которого все присутствующие, в том числе и Всевочка, знали вдоль и поперек.
Даниил был первый раз в костюме взрослого человека. Ему уже 18 лет. Он надел изящный костюм Алекс<андра> Викт<оровича>, а Ал<ександр> Викт<орович> — Данилину черную бархатную блузу с отложным воротником. Блуза эта так хороша на нем, что Ал<ександру> Викт<оровичу> рекомендовано дома ходить всегда в такой одежде.
За этим праздничным столом первый раз я заметила, что Фил<ипп> Ал<ександрович> стареет. И уже идет за молодежью своего дома, уже не сияет фейерверками, не решает мировые вопросы за чайным столом, как прежде. Стареет. Может быть, он говорит много? Но раньше этого ему не ставилось в счет. Я помню его 8 лет тому назад. Заслушивались все, кто его слышал. Тогда он был другой. Или я была тогда другая? И время было другое. Эти годы как-то сбили его, приутишили. Изредка только бывает он громокипящим кубком, но на минуту. Но быть радушным хозяином не разучили его и эти годы.
На другой день, в день рождения Саши, когда Фил<ипп> Ал<ександрович> не смог пойти к нему и, вернувшись домой с какого-то заседания в час ночи, позвонил Саше по телефону, и, извинившись, что не смог прийти к нему, поздравил сына с днем рождения, я мысленно отдала честь Фил<иппу> Ал<ександровичу> и восхитилась формой его извинения и приветствия.
Ну, молодежь, позвони-ка так по телефону! На другой вечер, когда весь дом ушел к Саше, я, Алекс<андр> Викт<орович> и нездоровая Шурочка устроили чудесный пир в Шуриной комнате. Порадовали нас и живые мимозы, которые я принесла в их комнату еще вчера — «целый сноп!».
С детьми мне хорошо и легко.
Вечером, часов в 8, когда из Москвы вернулись мои соседки по комнате, вдруг затаилось дыхание — показалось, что слышу знакомые шаги. На мгновение — острый как бы укол в сердце (физически ощутимый) и спокойствие, глубокое, прочное. Нет, не он. Не приехал.