О работе с учениками в мастерских. О конкурсе памятника Свердлову[681]. Недавно был в Сергиеве на лыжах. На каждом шагу, на каждом повороте там — и вблизи и вдали, везде была я, даже удивительно. (Отвернулся. Глаза блеснули влагой.)
Уехал в 4 часа.
Совещание Педагогической комиссии Облмоссана с утра до 4 часов. Голова гудит от абракадабры и тарабара.
Поэма Ал<ександра> Викторовичах Роман Дани.
Диагноз Ал<ександра> Викт<оровича> об Иоанне (!)
Встреча с Всевой на вокзале — он ехал было ко мне, а меня понесло на Облмоссан. Милый, бедный мой Всевочка.
Шура и Ал<ександр> Викт<орович> приедут ко мне. Для Дани в деревне снимут комнату.
Как только сошла я с лесенки вагона на весеннюю солнечную и грязную платформу, подошел ко мне доктор Герцберг[682] (из Дома отдыха). Дорога в санаторий через лес. Европейски образованный человек, живой и интереснейший собеседник. Обрадовался воде в канаве — весна. Красива и умна его голова, чудесный голос, стремительная походка.
Я еще полна ощущением весны, жизни Сергиева Посада и Москвы. В Сергиеве поражает ощущение светлой, крепкой, кроткой и чистой духовной жизни, роста, пути, движения — в ряде милых и дорогих мне людей. И как страшно и горестно барахтанье в мелочах, склоках, вражде, подозрительности и во всех нелепостях жизни среди сотрудников санатория. Здесь живут, как на корабле дальнего плавания, и что-то накопилось здесь не проветренное, болотное, как в затоне.
Я знаю суровость быта жизни в Сергиеве, бедность, граничащую почти с нищетой по сравнению с благоустроенностью и сытостью санаторных работников. В Сергиеве есть свои тяжести и трудности жизни, но, в общем, какая-то светлая, высокая, духовная сила и как легко дышится… Как же так пусто, глухо и внутренне бедно живут здесь — медсестры, фельдшерицы, канцелярские служащие, массажистки и прочие медиц<инские> работники. Две учительницы — Юл<ия> Ник<олаевна> и Панна Алексеевна — люди, жаль только, что они не дружны. Порознь я им рада и охотно бываю в их обществе. Здесь почти не читают книг. И никто не интересен друг другу. И только жадное, ползучее, липкое любопытство, жажда сенсаций и какая-то ненужная, невероятная осведомленность (а может быть, и дурное воображение) о жизни друг друга, особенно кто с кем живет. Так и в санатории, так и в Доме отдыха среди сотрудников. Доктор Поленский (наш) и доктор Герцберг (в Доме отдыха) совсем другого полета, но они недосягаемо далеки от сотрудников. Доктор Герцберг, как стрела, залетевшая в болото Долгих Прудов. Огненная, а по сплетням о нем, отравленная. Но на это не похоже. Просто он неизмеримо другого, более высокого уровня человек. И ему, вероятно, трудно здесь. Если и не трудно, то вряд ли приятно. Несколько интригует седина этого молодого человека. Весь он — воплощенная «эвритмия» (наука о жесте, движении) Андрея Белого. Глуховатый очень красивый голос, великолепной лепки голова, лицо, руки. Очень умен. В нем есть стремительность прямой линии. Я хотела бы знать, кто и что он за человек, но от него самого, а не от лягушек в болоте, куда залетела эта стрела. «Стрела в ночи» — почему-то хочется сказать.
Вавочка, какая суета и как не нужно мне жить здесь, а в Сергиеве бывать день-два через 3–4 месяца. Здесь «хорошие условия жизни», хорошо, да не нужно. Только дети «так» и «то», а остальное все ненужное.
Странно. Нина Яковлевна теперь меня больше занимает, чем ее муж. Выйдет ли в свет замечательная ее книга «Записки Петрушечника». «Как она живет, чему радуется? С каким приключением ее мужа придется ей еще не раз считаться или не считаться? Кто ей дорог и близок? Я не знаю ни одного близкого ее друга, женщины около нее все очень хорошие, но вряд ли равноправны с ней — она очень своеобычна.
С Валей по магазинам.
Выставка Союза Моск<овских> художников в Союзе Изящных Искусств — Портрет Адриана и силуэты Фаворского и Ефимова, работы Нины Яковлевны.
Встреча с Вадимом Рындиным в подъезде музея. Проводил меня до дома.
Екатерина Ник<олаевна> Винберг — близкий друг Нины Як<овлевны> и Ив<ана> Сем<еновича>.
Общая исповедь в белой церкви Покрова в Малом Левшинском. Была с Шурой.
Телефоны, магазины. Ландыши и нарциссы Вале.
24 апреля приехали в Сергиево — я, Валя, Женя. К заутрене Женя пошла в Гефсиманский скит, а я с Валей в Красюковскую церковь.
Валя, очень усталая, не смогла пойти со мной ни в скит, ни в Пятницкую, ни в Петропавловскую церкви. В Петроп<авловской> церкви служит священник О<тец> Сергий Сидоров[683]. О нем говорят необычайные и прекрасные вещи. Его очень чтут и уважают, а ему всего 26 лет.
Ушли из церкви сразу после заутрени. На обедню не остались. Валя очень устала. С нами были Лиля, Мих<аил> Вл<адимирович>, Нина Тарасова.
На первый день Пасхи муж Лиды Леонтьевой Гуго снял меня, Валю, Женю и Лиду в березовой аллее, так памятной мне, у калитки дома Голубцовых, где я жила, и в моей бывшей комнате на кафельной лежанке.
Были у Варв<ары> Фед<оровны>, там же был и Сергеюшка, и Мих<аил> Вл<адимирович>, и Нат<алья> Дм<итриевна>. Варв<ара> Фед<оровна> очень огорчена, что Вавочка не приехала к празднику из Москвы.
В комнате Варв<ары> Фед<оровны>, когда она заснула, я и Валечка поговорили — мы первый раз были одни с ее приезда из Ташкента и всего этого ужаса в Ташкенте. Помимо события с Виктором, еще и в личной их жизни «очередная драма» — этого еще недоставало!
К нам пришла Лиля, очень элегантная и очень грустная.
Я была у Нат<альи> Дм<итриевны> и Мих<аила> Вл<адимировича>, у них были Челищевы — Екатер<ина> Алекс<еевна> и Нелли, а потом и Сережа Истомин. Челищева (урожд<енная> Хомякова)[684] как тромбон и пушка и кокетлива чрезвычайно и необычно. В сапогах, с арапником, со сворой собак путешествовала и охотилась по всей Европе и чудачила невероятно. Блестящие быстрые глаза, умный острый язык, вкус к вдохновенной сплетне.
Сегодня в понедельник 28 апреля уехала в Москву Валя.
Я была у Тани Розановой. У Лиды большой разговор с Ниной (Тарасовой). Нат<алья> Дм<итриевна> ждет второго ребенка[685]. Фаворские переехали в новый домик на Вифанке.
Третий день Пасхи. Еду в Москву. Устала от этого отдыха в Сергиеве.
Когда я была в Воронеже, Ив<ан> Сем<енович> звонил к Добровым, спрашивал, где я.
1-я Градская больница на Большой Калужской[686].
Когда закрываю глаза, все какая-то воронка из мрака свертывается и кружится, а открою глаза — яркий свет верхней лампы. Все больно. Острое воспаление суставов — ревматизм.
Никого не ждала. Вдруг пришла Лиля Елагина (Шик) за зеленой вязаной кофтой, которую мне надела Вавочка. Принесла мандаринов, халвы. Изящная, стройная, с жемчугами на тонких пальцах. Светская девушка, актриса Вахтанговского театра. Вспомнила апельсины на снегу. Неужели они были когда-то?
Страдания больных соседок и множества других — за стенами палаты — темными и красными волнами заливают голову, сердце. Господи, пошли смерть умирающим. Успокоение.
Была Шурочка Доброва. Любовь, нежность, горячесть дружественности принесла она с собою. Принесла и книгу Вассермана «Каспар Гаузер»[687], и всякие мелочи, и съедобное. Женя понравилась Шуре и Алекс<андру> Викт<оровичу>. У Алекс<андра> Викт<оровича> опять острый приступ спондилита.
Мертвенно бледные лица почти все с открытыми ртами. Ряды кроватей, запахи лекарств, дыханий, тел и больницы. В коридоре тихо двигаются няни и сестры.
Подходит Новый 1925 год. Перебираю, как драгоценные четки, имена дорогих мне людей, † Анна, † Александр, † Дарья, † Петр, † Иван.
1925
A.B. Коваленский
Под охраной серых зайцев
Видит Ольга много снов:
Видит крашеных китайцев
С Алеутских островов.
Вот летят, несутся мимо,
Шевеля крылами ель:
И Флоренский, и Ефимов
И туманный Рахмиэль.
Вот вокруг столпились братья,
Точно тени на стене;
Вспоминая про Зачатьев,
Ольга стонет в полусне.
Точно память — перевитый
Именами толстый том…
«Жизнь доходит до зенита,
Что-то ждет меня потом!»
«Боже, вновь придут отливы,
Сяду, сяду на мели!
Ах, пока я так счастлива,
Уведи меня с земли!
Надоела форма носа,
И фигура, и черты,
Лучше, лучше в звездных росах
Собирать Твои цветы!»
Была Елизавета Михайловна Доброва и Валечка.
Фил<ипп> Алекс<андрович> Добров принес мне письма, и сверток от Шуры, и книгу от Алекс<андра> Викт<оровича> с шуточными его стихами «Под охраной серых зайцев…»
Маленькая, раздражительная, скрюченная ревматизмами, больная раком желудка, немолодая фабричная работница мечтательно: «Я хушь не образована и не знаю, как это обтолковать, а скажу прямо — природа притягивает ка-ак магнит!» Ее собеседница — некрасивая и немолодая женщина с невероятными запасами темперамента и юдофобства, жена двадцатидвухлетнего мужа, коммунистка, «но между прочим и хиромантка, и гадалка» пылко вдруг сказала: «Лопни мои глаза, чтобы я поверила, чтобы девица, дожившая до 25 лет, не жила бы с мужчиной. Это вранье или какой-нибудь урод безно