— Хорошо, Борис Александрович. А о чем с ним говорить?
— О том, что вся работа будет зависеть от состава людей, которые запишутся в эту студию. Она может быть или лабораторной учебной или более творческой — все от уровня.
— Да, это верно. Я была сегодня в Вольной Литературной Академии на беседе Бердяева о Достоевском. Они посвятили уже несколько вечеров. Это очень интересно. Я с большим удовольствием была там.
Олечка! Ридаль и Малоченко могут уехать сегодня. Собирались ехать во вторник, прохвосты….
Буду бесконечно жалеть о том, что я не смогу тебе с ними же отправить писем, которые бы тебе обрисовали в жизни те трудности, которые приходится испытывать в Новой моей Москве.
Об этом вслед за ними по почте и с оказиями.
11 июня 1921
«Живые в Помощь Вышнего!»
из молитвы, которую любила моя дорогая мамочка.
Дорогая Олечка!
Сегодня вырешился вопрос о моей поездке с инспекцией на Украину и Кавказ. Условия поездки великолепные: едем в салонном вагоне 1 класса. Каждому члену инспекции по отдельному купе для жилья, общая столовая и купе для совещаний инспекции. К сожалению, не имею возможности сообщить тебе всего нашего маршрута, но все же могу сказать, что мы побываем в Харькове, Ростове, Армавире, Баку, Тифлисе, Кутаиси, Кисловодске и прочее и прочее. На обратной дороге заедем в Воронеж, потом еще в два места и затем в Москву.
В Воронеж заедем в последних числах июля или первых числах августа, и все устроится великолепно. Призываю Вас, мои дорогие, к терпению, а я сделаю все, что будет в моих силах.
Скажи в шутку папе, что Борис говорит — папа, ведь умник у меня, когда-то говорил, мол, что летом можно ходить и босиком или в лаптях… Вот, Олечка, ирония и досадная и смешная.
Я этой поездке страшно рад, дорогая Олечка, она мне даст, наконец, устроить и себе Москву, которую мне хочется, и помочь Вам и любимому человеку.
Я окончательно решил перебраться от Добровых, и буду жить у Марины и иметь наконец-то отдельный угол, даже целую комнату. Я очень рад, что в этом доме я буду принят, как человек, что ты можешь смело заключить из письма Марины, правда, мне не отосланного, но которое ей «примечталось».
Марина немного опьянена перспективами благополучной зимы и, главное, тем, что Алечка будет сыта и в тепле.
В нашей новой коммуне обеспечен «лад», потому что я по-настоящему люблю Алечку, а с Мариной мы оба чудаки….
Дорогая Олечка! И ты сможешь приехать ко мне в Москву и отдохнуть от ежедневного стона и <…> Ивана Васильевича. Рад, что сможет побывать в Москве и Володюшка и увидеть настоящую Москву, начиная с Марины и Алечки и кончая куриными и кроличьими царствами.
Буцурад и Веронике, если она сможет приехать в Москву от своей ботаники и борьбы с вредителями и заглянуть в Государственный Институт Ритмического воспитания хотя одним глазком.
Постараюсь с дороги послать тебе несколько весточек.
Непременно возьму с собой бумаги и красок, и буду рисовать, и писать каждую свободную от дел и сна минуту, а их у меня будет много.
Ридаль уехал вот уж как неделю назад, а от тебя я не имею никаких весточек. Жаль, что и Вероника ничего не написала, так как из друзей-женщин в Воронеже мне наиболее дороги ты и Вероника.
Анне Андреевне то письмо, копию которого я прислал тебе, не отослал. Пошлю завтра немного измененное и, если успею, то перепишу его тебе дословно.
Мариночке можешь за это время написать, постарайся обо мне поменьше и лучше первое письмо пусть вызовет ее на ответ тебе, из которого ты многое увидишь или хорошего или плохого.
Будет жалко, если я не успею написать весточку Веронике и нашему Володюшке — они оба прекрасны, но не видят друг друга. Хорошо бы им встретиться в их житейском и разном пути.
Мне очень интересно, заходил ли к тебе кто-нибудь их моих маяков: Верочка, Олечка и прочие. Они все как-то тянулись к тебе, особенно Верочка.
Между прочим, Ридаль не приветствовал перспективу моего перехода из дома Добровых к Цветаевым — из огня, да… Это, конечно, все чепуха, так как я знаю себя хорошо и при цыганской душе не запутаюсь!
Целую тебя крепко,
дорогая Олечка,
Борис.
15 июня 1921. ст. Скопин
Моей дорогой сестре Олечке посвящаю «Путевые заметки».
«Живые в Помощи Вышнего!..» из молитвы, которую любила дорогая наша мамочка.
Глава 1, из которой видны итоги моих отношений к любимым людям.
Содержание:
1. Маруся Ростовцева[108],
2. Вероника,
3. Марина,
4. Елизавета Михайловна,
5. Сестра Олечка,
6. Братья Володюшка и Всевочка,
7. Люди и я.
Маруся Ростовцева.
Накануне моего отъезда я получил от дорогой сестры Олечки письмо, где она сообщает о смерти Вероникиной мамы от холеры и пишет о Веронике и ее вопросах, «трижды» о моем адресе.
Я понял значение моего письма к ней и о той роли, которую оно может иметь для нее.
Вечером пошел к Марусе Ростовцевой, чтобы взять точный адрес Мити Марченко[109] и подробно узнать о Веронике, и об отношениях, которые были у нее и у умершей ее мамы.
Маруся пришла домой следом за мной, когда я уже собирался уходить и неприветливо повидавшись со мной, она принялась разговаривать с каким-то человеком об устроении в санатории родной сестры Бориса Леонидовича Шингарева, которую привезла с собой из Воронежа.
После этого разговора она обратилась ко мне и спросила, зачем я пришел.
Говорили с ней о Мите Марченко, она в нем совершенно разочаровалась. Он стал очень скверный, просто карьерист, а не человек. Ей хочется потом узнать, какое впечатление произведет па меня Митя, так как я его хорошо раньше знал.
Говорили о Веронике. Она мне рассказал подробно о ней и об их отношениях с мамой, которая оказалась Марусиной тетей Сашей. Маруся очень удивилась, что мы с Вероникой виделись всего лишь три раза.
— А я думала, что Вы давно знаете друг друга.
Она нашла, что мне необходимо написать Веронике и что это может послужить к хорошему исходу из ее оцепенения, в которое она попала с момента, когда узнала о смерти своей мамы.
Маруся внимательно прислушивалась к тому, что я говорил, и у нее очень часто загорались глаза.
— Борис, а как я рада, что встретилась с Вами. Это так неожиданно для меня. Вы такой хороший. Да! Вы прекрасный, редкий человек!
Мне захотелось Марусе рассказать о Марине и Олечке и Добровых, так как я внутренне был сосредоточен всецело на Марине, и внешне связан с Добровыми.
— Борис! Раз Вы сами говорите, что у Марины Ивановны ничего нет и там ребенок, а у Добровых все есть, и сыр, и масло, и колбаса… Вы и не думайте иначе… Все оставьте у Марины Ивановны. Вы внутренне будете абсолютно правы!
Мне страшно была нужна в эти минуты дорогая сестра Олечка, но ее заменила Маруся, она самоотверженно пошла на эту роль и сумела то, что может сделать только чуткая женщина. Вопрос, внутренне для меня решенный, разрешился окончательно, и с другим человеком, который нашел все правильно.
Все материальные блага на полтора месяца командировки — паек, хлеб, сахар, мясо, я оставил на имя Марины. Оставил доверенности и на жалованье и на разницу, и на дрова и прочее и прочее. Это Мариночку очень устроит.
Маруся под конец разговора разгорелась совсем. Она хотела, чтобы я сидел «еще и еще», угощала горячим чаем, но мне предстояло еще увидеться с Николаем Петровичем Крымовым и писать Веронике письмо.
Мы очень трогательно распрощались и решили бывать друг у друга, когда я приеду в Москву. Маруся пожелала мне в дорогу всего лучшего и еще раз обрадовалась вслух, что меня встретила.
Маруся очень выросла и стала интересным и настоящим человеком.
Маруся первой встречей со мной стала мне дорогим человеком.
12 августа 1921
Дорогая Олечка!
Как ужасно быть от дома в 15 м<инут> хоть бы и не заглянуть в него. Неужели ты будешь на службе?!
Мы продвигаемся в Москву сквозным поездом, который простоит на ст<анции> Воронеж не больше 40 минут и уходить от поезда я не имею права, т. к. отстать — это будет слишком большая история. Пиши вслед по новому адресу:
Поварская. Борисоглебский пер., д. 6, кв. 3, мне.
Что нового у нас дома, что со Всеволодом и его адрес, если он его переменил. Пиши о Веронике.
Я не знаю, живы ли вы?! Если ты дома, то сейчас же иди на станцию и спрашивай вагон № 613 с комиссией ЦУПВОСО, а там военкома Бессарабова.
Как приеду в Москву, то сейчас же отошлю тебе десятки посланий по всем вопросам.
Ну и рок же! Ведь мы должны были остановиться в Воронеже не меньше, чем на сутки, но экстренный вызов Москвы все испортил.
Целую Вас всех крепко, крепко.
Олечка, не задерживай весточек. Получила ли ты от меня письма из Ряжска, Харькова, Ростова? Получила ли письма Воронежские?
Целую. Обнимаю крепко. Твой Борис.
12 августа 1921 года
Воскресенье
14 августа 1921 г.
Москва
Дорогая Олечка! До Москвы добрались благополучно. Ехать было очень весело. Я очень жалел о том, что слишком церемонился со своими спецами и сразу не усадил всех своих ребят в свой вагон. Встреча в этом переезде от Воронежа до Москвы с Максимовым и Романовичем[110] как будто бы реально ставит вопрос с моим откомандированием и демобилизацией для работы по своей специальности. Они меня считают тем человеком, без которого их компания не жизненна и может погибнуть, ничего не сделать из заветных мыслей и мечтаний.