Через пять дней они возвратятся из Петрограда и примутся за мое откомандирование и проведение в жизнь того проекта, который был нами намечен в вагоне.
Решено ехать в Батум для организации там Художественных Государственных Мастерских. Если состоится наша поездка в Батум, то это, имей в виду, связано с хорошими материальными последствиями для каждого из нас, т. к. там можно хорошо заработать.
Подробное письмо об этом — по возвращении этой компании из Питера в Москву.
Все до конца обдумано, и все свои люди и родные будут хорошо обеспечены. С юга возможно будет присылать продукты. Если все это выйдет, то, значит, через 3 недели я сам буду в Воронеже. Эта неделя многое должна нам с тобой рассказать о нашем будущем.
О тебе: или Москва, или Батум, или Америка.
Обо мне: Художественные — или Москва, или Батум, или Воронеж.
1) О Москве — до встречи с Варварой Григорьевной. Она на днях приедет в Москву.
2) О Батуме — до выяснения дел коммуны.
3) Об Америке — до выяснения вопроса в американском или английском консульстве и в Наркоминделе.
О папе — до выяснения с тобой. Все это разрешится в 3–4 недели. Жди. С первой же оказией вышлю 100 ООО руб. на текущую жизнь.
Приехал в дом Марины. Очень хорошо встретились. Марина получила письмо от Сережи (своего мужа). Ей необходимо не позже, чем через месяц, выехать к нему. Хлопочем в Наркоминделе. Возможно, что Марина поедет со мной в Батум и, конечно, с Алечкой. Для дальнейшего следования необходимо… Этот месяц, вернее, его вторая половина и 1-ая половина сентября — исключительные по своему размаху — коренные перемены в жизни всех нас. Я очень рад за Марину. Ты и я дадим ей письмо к Коле, чтобы он ей немного помог до написания целого ряда книг, что ей даст много денег и славы.
14 августа 1921 г.
Радуюсь и за тебя, дорогая Олечка, что наконец-то ты сошла с «сундучка», и для меня в твоем прекрасном пути открылись широкие перспективы — вплоть до твоего отъезда к Коле хоть на полгода или месяца на три. Буду рад, если вы к нему поедете с Мариной — она знает языки.
Это письмо — летучее. Завтра и все эти дни большие весточки. Давай этот месяц доведем переписку до того, чтобы было ощущение разговора.
Татьяна Федоровна очень больна, и приходится опасаться за ее жизнь. Завтра зайду к ним и встречусь с Чабровым[111] и возьму письма от тебя и Александры Федоровны. Зоя умерла?!!!![112] Да… От Всевы два письма. Очень за него рад. Пишу ему прекрасную весточку. Целуй Володюшку — ему я тоже напишу весточку.
Скажи Веронике, что я жду от нее вестей — ведь она мне не написала ни одной строчки и даже слова… Ей тоже напишу.
Целую крепко тебя, дорогая моя сестра, Олечка. Володя и Всева — «к Маме-Цели». Я и ты — готовы тоже к ней. Собирайся же, сестра, к новой жизни.
Твой Борис.
15 августа 1921 г. Москва
№ 2
Понедельник
Москва
Дорогая сестра Олечка!
Москва — Русь — самое прекрасное, а моя сестра Олечка всего прекраснее! Вот тебе мой короткий ответ на все письма твои, которые я сегодня получил еще из двух источников (Чабров и Сашенька).
Как прекрасно, что ты наконец-то сошла с своего сундучка. Я этому рад, как самому прекрасному, что может быть в моей жизни. Ты реально теперь со мной готова начать цыганскую жизнь. Я верю твоей решимости — ты у нас одна! Хочу сегодня тебе сказать вот что:
Возможно, что я дней через шесть, семь поеду в отпуск в Воронеж — в том случае, если Батум отпадет и, наверное, приеду, если он вырастет, через три недели и остановлюсь в Воронеже тоже не меньше, чем на неделю, и помогу тебе переехать в Москву или решим ехать вместе в Батум.
Если Батума не будет, то мой приезд через неделю или полторы (7-10 дней) обеспечен и мы, ликвидировав с тобой все ненужное в Воронеже и закупив продукты, отправимся в отдельной теплушке в Москву и заберем папу. Комнату я приготовлю или остановимся у одной моей приятельницы (не Марины — есть еще) и подыщем себе комнату через все мои связи и будем жить или все вместе, или, если папа будет очень мешать, устроим его в санаторий какой-нибудь.
А жить нам с тобой по разным комнатам не имеет никакого смысла.
Володю мы заберем проветриться на неделю и подкрепиться в денежном отношении, т. к. это будет возможно — сама догадывай. Я же всю свою наличность тоже пущу в оборот — золото и на эти деньги тоже купим в Воронеже или уездах — продовольствие. Денег у меня может быть с таким намерением приблизительно около 300–350.000 руб. И продав ряд ненужных нам для Москвы предметов — мы сможем обеспечить себя на несколько месяцев, считая, конечно, пайки и наши заработки.
Вот, дорогая сестра Олечка, самый реальный план о нашей жизни — а Батуме, без меня Москва, Америка, пока мифическая радость и желания.
Сейчас я рад этому плану больше, чем всем остальным — он реальнее и возможнее всех мечтаний. Я разыщу тебе прекрасную работу — для души и ни в коем случае для заработка (если совпадет — хорошо! а нет — и не нужно). А мы обернемся с тобой превосходно, да еще и другим будем помогать.
Писать тебе буду каждый день до выяснения с Батумом, давай быстро обсудим этот проект.
Олечка, милая, я чувствую, что я больше не могу без тебя, ведь вожусь же я все с чужими, забывая не только о вас, но и о самом себе, а я этого дальше так не хочу.
Прекрасные брат и сестра устроят у себя такой цветник людей, что энергия не только удвоится, она утысячерится, и я уверен — все будет — и хлеб, и крупа, и масло, ведь бывало же все это для чужих, правда прекрасных, но я хочу делать все для самой прекрасной — своей сестры — Олечки!
Ведь я расту не от Марины, не от коего десятка моих донжуанских похождений, а только от тебя, моя золотая, сказочная сестра. Ты мой прямой воспитатель и никто другой. Теперь — все для тебя!
Крепко целую, обнимаю бережно сказку — Олю.
Твой Борис.
Вторник. Ночь. 16-го августа 1921 г. Москва
Дорогая сестра Олечка! Продолжаю письмо № 2. Если мы едем в Батум без тебя, я не еду. Мы там пробудем не больше года и через 6 мес<яцев> приедем в Москву и Питер с экскурсией. Если я еду в Батум, то в роли уполномоченного Наркомпроса, а ты будешь моим секретарем или заведующей библиотекой по изобразительным искусствам Батумских Художеств Свободн<ых> Госуд<арственных> Мастерских[113]. Оттуда, — будь уверена, мы с тобой сможем помочь и Володе, и Всеволоду, и папе как ниоткуда иначе. Береги ковры, береги шаль, береги золото, какое осталось. Все это вырастит само собой. Этот год в Батуме сделает из меня художника, из тебя самую прекрасную сказочную Олечку во всем мире, и такими мы через год, или позже, вернемся в Москву, и нам все — не будет страшно!..
Буду зарабатывать — много плакатами, в театрах, в журналах, в календарях в разные годовщины…
Я верю, что с тобой я вырасту огромным художником, побью рекорд! — ведь ни у кого нет такой прекрасной сестры!
Олечка! Правда, как реально теперь для нас и то и другое, и Москва, и Батум. Мы с тобой вместе мир завоюем, все лучшие люди будут с нами.
Это, Оля, не бред, а то, что у меня растет с каждым днем, с каждым твоим письмом. Жди же, Олечка, от меня ежедневно вестей. Не бойся ни за что на свете! — «Живые в помощи вышнего!..».
Целую, жму твою руку, лучшей из Женщин. Твой брат Борис.
Вторник. Ночь. 16-го августа 1921 г. Москва
(О Москве)
1) Марина счастлива от большого числа продуктов, которые я ей поменял на тряпки. Ждет эту неделю разрешения вопроса о себе: с Наркоминделом и Марусей Ростовцевой (через нее буду хлопотать).
2) о «Батумской коммуны»
3) и если мы едем в Батум и перебираемся с тобой через 2–3 недели в Москву, — моих проводов на юг — вот такая будет 1-я оказия для подкрепления «нашего с тобой Московского Дома». Ах, Олечка! Как прекрасно жить! Иметь такую прекрасную сестру! Пришла Марина. С вечера, посвященного воспоминаниям А. Блоку. Настроение у нее прекрасное. Марина — решимость! Марина — творчество! Рассказал Марине о том, что написал тебе, о наших планах и возможности нашего приезда из Воронежа в Москву — жить! Остановимся у Марины в большой комнате. О разговоре подробно завтра, сейчас ложусь спать. Поздно. О нашем вечере — вдруг с порожками — тоже напишу.
Целую крепко тебя, дорогая Олечка. Наша энергия и подъем скоро доедут до тебя самым реальным образом. Вижу и тебя, решившую делать большие расстояния, радующие людей и больше всего и всех твоего брата-рыцаря.
Крепко жму твою прекрасную руку — прекрасной из сестер. Твой брат Борис. Марина настойчиво укладывает спать. Ложусь. Олечка, уже рассвет.
Твой Борис.
Вторник
16 августа 1921 года Москва
Все написанное в весточках № 2 и 3 о нашем будущем подтверждаю. Написал Всевочке весточку — ему она понравится. Имею очень мало времени. Доклады о поездке, ожидание из Питера коммуны и бивуачный быт моей жизни этот день укоротили намного. Пиши же, Олечка, не задерживай вестей. Отвечай скорее на мои твердые решения о совместной нашей жизни.
Оля, я только сейчас вспомнил, как прекрасно мы написали друг о друге — ведь это же дает полную гармонию, что наш дом «мой и твой» будет самый прекрасный.
Олечка, я мечтаю о нашей тихой встрече. Ведь ты по-настоящему уже внесешь в мой быт прекрасные книги, чего не может сделать ни один человек, даже Марина, хотя она человек от литературы.
Мы с тобой будем ходить на все интересные литературные вечера, будем их устраивать у себя.