<ис> Ал<ександрович>, я Вам очень была бы благодарна. Эх, сейчас побегу займу денег.
— Да подожди, он через неделю едет, куда спешишь. Ты вот квартиру ему достань, ведь он приедет с сестрой, Ольгой Александровной и им хорошо бы две комнаты…
— Надо будет узнать. Ты знаешь, вот хорошо бы было у этих… Там есть одна комната, они ее потому и уступят. Да, и вот у этих-то тоже может быть комната, даже две… Вот жалко, Бор<ис> Ал<ександрович>, Вы раньше-то, а то к нам бы в ту большую, а то живет дама, не художник, не наша…
— Да, он уж какую <…> у нас еще тогда в первый день, но ее как раз заняли.
— Да, но я пойду, Бор<ис> Ал<ександрович>, с комнатой мы уладим.
— Бор<ис> Ал<ександрович>, а вот эту вещь на продукты моей матери, она золотая, в ней 103 <нрзб> золота, это даме-кое зеркальце. Хотя бы <нрзб> 300.000 р., и на них <нрзб> продукты, а то она у меня голодает. — Бор<ис> Ал<ександрович>, <нрзб> эскиз. Вот здесь кусты <нрзб> и еще что-нибудь, вот здесь маленький <…> и согнутая над ним береза…..
Интереснее всего здесь вот это место около куста. Видите, лавочка и сидит на ней <нрзб>. Не то он ее изучает не то целует. Ну, там посмотрите.
А как хорошо, Бор<ис> Ал<ександрович>, что я успел тут снять размеры всех рам. Эх, вот у меня в одной комнате, загляните сюда, вот видите какая рама, вот написать такую большую вещь. Эх, еще бы съездить и поработать, а затем писать. Теперь мне хватит работы.
Вот я встретил Грабаря[127] и сказал: «Игорь Антонович, я вернулся из Звенигорода с этюдов. Привез работы, заходите посмотреть». Отнекался, как будто бы занят, много дел, надо бежать. А ведь они уже не видели моих новых работ вот уже три года, и почем это они знают, что у меня нет хороших вещей. Да, выставка нужна… Тогда-то все наши министры придут, очень по обязанности, по службе заняты.
27.08.21. Москва
Дорогая Олечка!
Пришел к Чаброву и застал Талю Березникову[128]. Она собирается уходить через пять минут, но я, кажется, уговорил ее посидеть для меня еще 10 минут.
Сейчас у нас будет решающий разговор о «Батумской коммуне», но это пусть тебя не пугает, так как я решил выехать в Воронеж[129] в среду или четверг на той неделе, и мы с тобой решим все вопросы о нашей жизни на этот год.
Я твердо решил с этого моего приезда к тебе — с тобой не расставаться, и если бы ты почему-нибудь <не> захотела ехать в Батум, то я, несмотря на безумное преступление по отношению ко всей коммуне, включая и Чаброва, и Марину, и Алечку, тоже не поехал бы.
Это должно подтвердить мою твердость и верность по отношению к тебе — ты для меня теперь все! Вот тебе документальное подтверждение, которое было заслушано Мариной, Асей и поэтом Миндлиным.
Сестре
В жизни, скованной <…>
Ты сохранила графику линий
В блеске омута с глубокой ветхостью
Они зовут глазами лилий.
В их тишине и ясности
Открываю страждущий путь
Далекой тесной зеркальности
И ты про нее забудь
В нем твоя речь прекрасная
Мыслью светлой мир озаряешь! (озаришь?)
И душа людей неясная
Будет расти, как ты говоришь.
Слышу поступь твою беспокойную
К людям живым, чтобы жить!
И мысль мою вдохновенную
Счастьем с тобою быть.
Мы души скрестим как шпаги
И смело пойдем творить…
А в судьбах живых, как Маги
Будем с тобой ворожить.
23 августа 1921 год. Москва
Марина хвалит этот стих как документ, и ей понравились некоторые строки и выражения, особенно:
«Слышу поступь твою беспокойную
К людям живым, чтобы жить»
и
«Мы души скрестим, как шпаги»…
об этой строке она сказала, что они прекрасны для начала нового стиха — это открывает перспективы для меня. Она рассердилась и <…> о «счастье с тобою быть». Ей и М<индли>ну понравилось второе стихотворение, которое я им прочел, посвященное Гогену. Особенно конец.
Гогену
Пробуждение
На заре седых Веков
Лаской золотого Солнца
Ты проснулся.
Негой света открылись
Пространства земли,
И ты потянулся
К знойному запаху финика.
25 августа 1921 год. Москва.
Вот то, что во мне выпирает независимо от меня, но я не придаю этому никакого значения, так как это сейчас происходит из-за отсутствия мастерской и красок.
Очень рад буду с тобой увидеться «на страждущим пути», на которой ты сошла как русский богатырь после многолетнего сидения. Мы с тобой прекрасно совместимся. Думаю, что в Воронеже я буду в пятницу или субботу на той неделе, — значит через неделю, и мы с тобой все решим. Все от нас, а не мы от всего! Правда прекрасна!
Писем от тебя со дня приезда еще не имею. Жму руку прекраснейшей из прекраснейших женщин — моей дорогой сестры Олечки.
Твой брат Борис.
Таля досидела спокойно, так как я ей сейчас напишу записку коменданту.
Москва 21 р<усского> Октября 1921 г.
<…> Документы свои я, очевидно, получу скоро. К<оммуни?>ст, к<оторый> снимал у меня комнату (самую ужасную — проходную — из принципа!) уехал и не возвращается. Увез мой миллион и одиннадцать чужих. Был мне очень предан, но когда нужно было колоть дрова, у него каждый раз болел живот. У меня было впечатление, что я совершенно нечаянно вышла замуж за дворника: на каждое мое слово отвечал: «ничего подобного» и заезжал рукой в лицо. Я все терпела, потому что все надеялась, что увезет: увез только деньги. — Ваших я не трогала, оставляю на последнюю крайность! <…>
Егорушку из-за встречи с С.М. В<олконским> не кончила — пошли Ученик и всё другое. Герой с которого писала, верней дурак, с которого писала героя — омерзел.
14 дек<абря> 1921 г.
— С кого ж как не с дурака — сказку? Во всяком случае, дело не в дурости героя. Не в дурости героя, а в схлынувшей дурости автора. (Помета 1932 г.)
29.04.22.
Была у Марины Цветаевой. Изящно и строго одетая. Комната ее опрятна, вся в коврах. Любезно обещала собрать вещи и архив Бори — я приду за ними потом. Алечка, ее девочка — из худенькой большеглазой феи превратилась «в толстого сына Кайзера», по словам матери. Скоро Марина уедет за границу. У нее уже есть заграничный паспорт и все, что нужно. Скоро выйдет ее новая книга «Царь-Девица». Эту вещь в рукописи (написанной рукой Бориса под диктовку Марины) прочла мне Майя Кудашева[132]. Стихи «Царь-Девицы» местами хороши, но общее впечатление от книги отвратное. А сама она наполовину ведьма, и слишком женщина, до какой-то неловкости, — хочется отдышаться… Взбалмошна, декоративна, с какими-то сдвигами — что бы то ни было, она талантлива и умна. О ней говорят нехорошо. Но мало ли что говорят вообще? Встретиться где-нибудь на нейтральной почве, поговорить с ней (послушать ее) было бы интересно, но я не хотела бы жить с ней по соседству, ни дружить с ней.
11 мая 1922 года — отъезд Цветаевой за границу.
20.05.22
Последнее письмо Коли с адресом — нашла в пачке писем Бориса у Марины Цветаевой. Послала письмо Коле и адрес его братьям, папе, Зине.
Часть IIДНЕВНИКИ ОЛЬГИ БЕССАРАБОВОЙ[134]
1915
…Все время остро чувствую Москву, сердце России. Как-то случайно проходили мимо Иверской часовни поздно ночью (вероятно после театра). Я и Коля[135] случайно вышли в Иверские ворота с Красной площади, смотрели на огни Москвы-реки, на автомобили, трамваи, ресторан Мартынича (подземный); смотрела на московские лица, одежды, рада была свету фонарей… и вдруг, в ярком этом свете, в оживленной и суетной сутолоке элегантной Москвы — толпа баб перед закрытыми дверями Иверской часовни. Двери серебряные с золотым крестом. Одна женщина поет, импровизирует, за ней каждую фразу повторяют остальные. Похожим напевом народных причитаний-плачей говорят детские простые слова: «Матушка, защити нас!», «Заступница, спаси Россию!», «Укрой, защити и помилуй братьев, отцов, мужей и сыновей…», «Матушка, покончи войну». Иногда такие просьбы и моления прерываются молитвами, вроде, «Живые в помощи Вышнего». Ни слез, ни плача. Лица тихие, знающие, что молитва их слушается самою Матерью Бога. (Не могу отделаться от странного впечатления, какой-то интимности обращения к Богоматери этих женщин, интимности их отношения к ней, как живой, слушающий их.)
Сегодня у Добровых[136] опять будет «спиритическая мистерия». Какое прекрасное лицо Шуры Добровой[137]. Там же будет и Коля, и художник Константинов[138]. У него золотые легкие волосы и золотая большая борода. А сам молодой, и не то Тагор, не то Распутин. (Вообще какой-то утрированно русский, я таких еще и не видела, и в то же время — и парижская широкополая шляпа, и какие-то доисторические темы, и не русские краски, о нем говорят, что он очень своеобразный и тонкий мастер и что у него «великолепная палитра».)